Рабская душа России - Дэниэл Ранкур-Лаферрьер

В соответствии с традиционными представлениями, русский мужчина считает готовку, уборку, хождение по магазинам занятиями ниже собственного достоинства. «Мужчина часто испытывает затруднение при ведении хозяйства или выполнении домашних работ», — сказала женщина, участвовавшая в опросе в Москве [173]. И мужчины и женщины склонны считать эту работу приемлемой для «слабых», а мужчину считают «сильным» не только в отношении физической силы (что, опять же, позволяет ему выполнять такую работу), но в смысле обладания властью и ответственностью, то есть в том смысле, какой некоторые русские комментаторы называют «нравственным» [174].

Одно дело для «сильного» мужчины уступить место в метро беременной женщине. Совсем другое дело — готовить или убирать. Когда русский муж делает работу по дому, он делает ее неохотно, считая это потворством жене. Один мужчина-респондент, который называл эмансипированных советских женщин «ковбоями», писал в «Литературной газете», что «много уважающих себя мужчин не претендуют на единовластие в семье, однако и роль денщиков при супругах их не совсем устраивает» [175].

Зоя Янкова говорит, что женщину нельзя ограничивать ролью домашней хозяйки, однако, если она начинает думать, будто равенство с мужчиной означает полную идентичность мужчине, возникает опасность излишней маскулинизации женщин: «Женщины... грубеют, перенимают мужские манеры поведения, в том числе манеры разрешения семейных конфликтов, теряют проверенную веками палитру домашнего поведения и межличностного общения» [176].

Современная советская женщина превратилась в величайшую угрозу для русского мужского Эго в традиционном понимании. В обследовании двухсот ленинградцев большинство представителей обоих полов согласились, что «маскулинизация» и «эффект доминирования» наблюдаются чаше всего у тех женщин, которые заняты на производстве [177].

Игорь Кон в своей статье о «маскулинизации женщин» и «феминизации мужчин», что начались в ходе массового участия женщин в производстве в советское время, отмечал, что «выполняя социальные функции, которые ранее составляли монополию мужчин, женщины усваивают при этом и некоторые традиционные мужские привычки, стиль мышления, уверенности в себе, манеру вести себя, курение и т.д.» [178]. Актриса Лариса Малеванная, пытаясь объяснить, почему советские мужчины с таким трудом на ходят себе жен, говорила: «Мы все одинаковые — брюки, сапоги, сигареты, профессия» [179]. Педагоги А. Г. Хрипкова и Д.В. Колесов утверждают, что курение, громкая речь и другие проявления, воспринимаемые как мужские, приемлемы для женщин, которые ищут исключительно товарищеских отношений с мужчиной, но любви и браку такое поведение вредит [180]. Писатель Леонид Жуховицкий в полемической статье, вопрошающей «Куда исчезают настоящие мужчины?», говорил, что «сильная женщина ранит мужское самолюбие (и что на самом деле женщине всегда «хочется быть слабой») [181].

Одной из самых серьезных «сил» современной советской женщины была сила финансовая. Женщина, о которой пишет Жуховицкий в своей статье, после рассказа о том, как она изощрялась, чтобы доставить удовольствие своему мужу, упомянула между делом, что ее зарплата почти в два раза больше зарплаты мужа [182]. А вот что писала Тамара Афанасьева: «Звание кормильца семьи — почетное и ответственное звание — всегда помогало мужчине ощущать свое значение и важность для близких ему людей. Без этой роли земля просто уходила из-под его ног» [183]. По этому трудно думать, что традиционная мужская роль «отца-кормильца» отомрет легко.

Советский русский мужчина хотел не только господствовать, он также пытался оценить альтруизм женщины и ее отношение к детям. Когда он был смещен с этого пьедестала, он почувствовал угрозу для себя. Кон говорит:

Как это ни обидно для сильного и гордого пала, но мужчина, перестав быть единственным кормильцем и распорядителем семейного бюджета, все больше подпадает под влияние женщины» [184].

Я выделил последнюю фразу, потому что она наводит на размышления о традиционном русском страхе доминирования женщины, который просвечивает, например, в выражении «он у нее под каблуком», что является приблизительным эквивалентом английского «She wears the pants in the family» («В семье она в брюках»). Посмотрим теперь, какие выражения употребляет Жуховицкий для обозначения этой мужской деградации: «После серии конфликтов, с трудом загнав супруга под каблук, женщина вдруг с тоской и раздражением осознает себя женой подкаблучника» [185].

К сожалению, английское слово «wimp» (слабовольный, бесхарактерный) даже приблизительно не может передать то презрение, которое испытывает «настоящий мужчина» к попавшему в разряд «подкаблучников».

Аркадий Ваксберг, оскорбленный призывом к мужчинам участвовать в домашней работе, пишет, что не следует «мобилизовывать мужчин на мытье полов». Как считает Ваксберг, «раскрепощение от домашнего хозяйства женщины достигается не “закрепощением мужнины"» [186]. Н.Н. Юркевич совершенно справедливо упрекал Ваксберга за реакцию такого рода, утверждая, что пройдет еще много времени, прежде чем домашней труд женщины будет облегчен применением современной бытовой техники, и что пока мужчина должен не бездействовать, а переложить на себя часть нагрузки по ведению домашнего хозяйства [ 187]. Но тем не менее реакция Ваксберга показательна и демонстрирует типичное мужское отношение: участие в домашнем труде не просто форма рабства, это нечто гораздо более низкое, находящееся как раз на уровне того самого пола, который нужно мыть.

Было нечто отчетливо сексуальное в унижении, которому подвергался мужчина перед лицом властной женщины. Литературовед Вера Дунхэм, комментируя некоторые произведения послевоенной советской прозы, говорит: «Вряд ли правильно кастрировать мужчину»; «она предлагает ему свои деньги на исследования; он восстает против этих кастрирующих его попыток...» [188].

Дунхэм говорит это метафорически, однако следует за метить, что кастрация в буквальном смысле встречается во многих непристойных сказках, записанных в России. Хорошим примером служит сказка «Мужик за бабьей работой», записанная А.Н. Афанасьевым в середине XIX в. [189]. Сюжет этого жутковатого маленького шедевра таков: крестьянин остается дома, чтобы на одни дань заменить свою жену, ушедшую в поле собирать урожай, и муж тут же устраивает в хозяйстве полный беспорядок. Он теряет свою одежду в речке, когда приходит туда ее стирать, скрывая свой позор, старается прикрыть пенис травой. Стоящая рядом кобыла, увидев траву, одним махом заглатывает пенис. Сказка не заканчивается какой-нибудь моралью, но она напрашивается: мужчине не следует заниматься женской работой, иначе он будет кастрирован. И в целом, мужчине не следует пытаться быть женщиной (ср. пословицу «Кто с бабой свяжется, тот сам бабой будет» [190]). В сексистском воображении мужчины опасность превращения в женщину и есть кастрация.

Никите, простому крестьянскому парню из рассказа Андрея Платонова 1937 г. «Река Потудань», не грозит, разумеется, кастрация