Дочь от бывшего. Ты предал нас - Мила Гейбатова

— Вообще — то есть, лет пять — десять назад начали прилетать сюда! — умничает Чернышов. — От орнитологов имеются официальные заявления, я читал!

— Ладно — ладно, как скажешь, — не спорю, вместо этого предпочитаю снова спрятаться за кружкой.

— А можно мы сделаем для них кормушку? — глаза Сони загораются новой идеей. — Как в садике!

— Конечно, сделаем, — поспешно соглашается Чернышов. — В следующие выходные и сделаем, если мама разрешит. Как раз будет нам новое занятие, а то все на площадке да на площадке.

Я наконец поднимаю глаза прямо на Чернышова. Мой взгляд скользит по его лицу: по едва заметным морщинкам у его глаз, по напряжённой линии челюсти. Знакомые черты лица вызывают во мне ностальгию, но усилием воли я подавляю ее в себе и медленно киваю:

— Можно. Только не во дворе, а на балконе, чтобы вас не обвинили в обрывании веток или еще чем — то.

Это короткое согласие словно уничтожает невидимый груз. Чернышов расслабленно выдыхает, его плечи больше не напряжены, да и атмосфера на кухне уже не такая тяжелая.

— Спасибо, — тихо говорит он. — Я… я постараюсь справиться.

Соня радостно хлопает в ладоши, не понимая всей глубины момента. Она откусывает ещё кусочек печенья и принимается рассказывать о том, какую именно кормушку они сделают с папой: с крышей и окошечком, чтобы птички не промокли. А я сижу и напряженно думаю: с чем именно так жаждет справиться Чернышов, и не совершила ли я ошибку, впустив его домой.

Нет, в этом я точно совершила ошибку, но она уже сделана, последствия так и так придется расхлебывать. И все — таки чует мое сердце, не зря мне сегодня так упорно вспоминалась свекровушка, поскольку последствия от моей доброты и понимания могут мне очень сильно не понравиться.

Но все — таки чаепитие идет и на пользу, не только во вред. На кухне, среди аромата чая и сладкого печенья, среди детского смеха и осторожных взглядов, медленно, почти незаметно, начинает таять ледяная корка, сковывавшая сердца двух взрослых людей. Вот только тает она по — разному и с разной целью.

Боюсь, что как раз разница в этих самых целях и станет проблемой из — за незапланированного сближения и примирения с Чернышовым в будущем.

Глава 70

Мой бывший муж еще несколько раз умудрился прийти на неделе с печеньем, видите ли, на улице похолодало, а он очень сильно жаждет общаться с Соней. И каждый раз он приносил с собой печенье, которое Соня обожает, и они вместе пили чай на кухне, пока я убиралась в комнате.

Забавно, что и мне доставались приятные мелочи в подарок: кофе из кофейни и крошечные пирожные-безе. Помнит гад, что мне нравилось раньше, и выбрал тактику вести себя со мной ненавязчиво, но давая понять, что он рядом, он помнит и думает обо мне.

Но я с ними не пила свой кофе, после того первого памятного раза я решила не испытывать судьбу и упорно сбегала в комнату. И чашки с голубеньким узором я тоже больше не ставила, да и обслуживанием не занималась.

Я не знаю, что там для себя осознал Чернышов, я же пребывала в растерянных чувствах. Единственное, что я точно поняла для себя — в глубине души я всегда хотела, чтобы рядом с Соней был отец. Несмотря на прошлое, я рада, что они с Чернышовым начали общаться.

Снова сбегать я не буду, мне не выгодно, у меня отличное место работы, жизнь налажена. Почему я должна куда — то бежать и тянуть за собой ребенка, которому здесь тоже хорошо? Пусть в этот раз уходит Александр, если ему понадобится. И Соню у меня никто не отберет, глупо было бояться этого. Я сильная, я справлюсь со всеми Чернышовыми, если понадобится.

Но никакого полного возврата к Чернышову, это вполне по моим силам. Соня, конечно, может начать фантазировать о полноценном сближении мамы и папы, но я с ней поговорю, объясню, что совместная жизнь родителей не равно счастливая семья.

«Уже надо было начинать говорить! А ты все только молчишь, да чаи гонять им позволяешь! — сердится на меня вдруг мое подсознание. — И, кстати, со скворечником этот лопух не справился».

Последняя ехидная мысль греет мою душу, правда, очередные выходные еще не наступили, в этот раз Чернышов решил нарушить расписание и доконать меня своим практически ежедневным явлением. То ли границы дозволенного проверяет, то ли надеется на что — то, кто его разберет.

Но всякий раз, провожая Чернышова взглядом до лифта, я чувствовала лишь растерянность. Попытки Чернышова помириться остаются безрезультатными, да и откровенно слабыми. Он даже странные сообщения пробовал писать мне. Смешно.

«А с чего ты взяла, что он хочет с тобой помириться? — снова ехидничает мое подсознание. — Он приносит тебе кофе в знак вежливости, с тобой выгоднее дружить нежели ссориться, ты ему дочь родила».

«Не ему, а от него!» — очень мне хочется подчеркнуть, но было бы перед кем.

К счастью, при Соне этот товарищ-отец ведет себя сдержанно, оставляя всю горячность телефону. Он не поймет, что мне это не нужно. Моё сердце словно снова покрывается ледяной коркой, сквозь которую не пробиваются ни его слова, ни взгляды, полные раскаяния. Я больше не верю ни в его «я изменился», ни в «давай попробуем ещё раз». Слишком много боли было позади.

И мне откровенно обидно и досадно, что Чернышов этого не понимает. А ведь нам нужно мирно контактировать ради Сони.

Но он продолжает вести себя странно: утомительные сообщения с намеками, а при встрече образцово-показательная вежливость и отстраненность.

И растерянность, когда уходит Чернышов, у меня возникает вовсе не потому, что я что — то там еще чувствую к нему. Нет, я просто не понимаю мотивов. Он меня маринует, что ли? Жаждет, чтобы я пошла первая на более близкий контакт?

Сегодня пятница, и вечер какой — то совсем странный, когда я уже уложила Соню и только принялась убирать со стола после ужина, в дверь позвонили. Часы показывают без десяти девять — слишком поздно для соседей и слишком рано для нежданных гостей. Я подхожу к двери, смотрю в глазок: за дверью стоит курьер в фирменной униформе, с большим пакетом в руках.

Но я — то ничего не заказывала!

Я поворачиваю ключ в замке и приоткрываю дверь лишь на ширину цепочки. На верхней полке у двери у меня стоит перцовый баллончик,