Дорогой Скотт, дражайшая Зельда - Зельда Фицджеральд

с которой он пытался распланировать ее дни и говорить ей, о чем она может, а о чем не может писать. Они часто ожесточенно ссорились. Как пишет Мэтью Брукколи в «Некоторых чертах эпического величия», хотя их поразительная близость все еще была несомненна, «в “La Paix” постоянно вспыхивали споры, когда они кричали друг на друга, но были и периоды взаимной нежности. Посетителей впечатляло, как они наслаждались взаимным остроумием и как реагировали на воспоминания о былом счастье».

Трудности продолжали преследовать Фицджеральдов и в 1933 году. В июне в «La Paix» вспыхнул пожар, возникший, видимо, когда Зельда сжигала старую одежду в заброшенном камине на верхнем этаже. Хотя дом сильно пострадал, Скотт не хотел переезжать, пока не дописан его роман. Усердно работая в почти непригодных для жизни условиях, он сентябре закончил первый вариант, внес правку и в конце октября отослал рукопись Максвеллу Перкинсу в Scribners. Те лето и осень были особенно трудными для Фицджеральдов из-за личных потерь. В августе покончил с собой брат Зельды Энтони, а в сентябре умер близкий друг Фицджеральдов Ринг Ларднер. Вдобавок ко всему, когда Скотт и Зельда, следуя рекомендации доктора Мейера, проводили короткий отпуск на Бермудах, Скотт свалился с воспалением легких и завершал правку романа в постели. В декабре Фицджеральды переехали в дом 1307 на Парк-авеню в Балтиморе. Хотя поездка на Бермуды временно оживила Зельду, по возвращении в Балтимор ее состояние вновь ухудшилось.

Три следующие ниже письма Скотта Зельде, по-видимому, были написаны, когда они вместе жили в «La Paix». Второе из них, вероятно, было написано в ответ на требование Зельды дать ей больше свободы в повседневной жизни. Она возмущалась его неусыпным вниманием к ежедневным деталям ее выздоровления; он, в свою очередь, по-прежнему боялся, что Зельда повторит свой шаблон маниакальной работы, за которой следовали депрессия и психоз. Это письмо также кажется попыткой оспорить некоторые ее мысли и поступки, ведущие, по его мнению, к рецидивам. Неизвестно, отдал ли он Зельде это письмо. В третьем письме, 1933 года, Скотт снова подчеркивает насущную необходимость режима дня и предполагает, что возвращение на несколько дней в клинику может оказаться одной из возможностей, когда Зельда почувствует необходимость ненадолго отдохнуть от семьи.

128. Зельде

[1932]

Рукопись (фрагмент), 2 стр.

[«La Paix», Таусон, штат Мэриленд]

Милая, когда ты снова вернешься в мир, я хочу, чтобы ты постаралась понять то, что я могу описать только как:

Суть (СУТЬ) Опыта.

Тот факт, что в своих усилиях ты дважды наткнулась на непреодолимые обстоятельства, сначала против Люсьены, а потом против меня – оба раза против долгого, отчаянного, разбивающего сердце профессионального обучения, начавшегося, когда нам, то есть Люсьене + мне, было по семь лет, вероятно;

Никогда не возникало сомнений в твоей «стоимости» как личности – но при этом остается вопрос относительно твоей способности использовать эту стоимость в каких-либо практических целях. Повторяю фразу, что стала проклятием в моих ушах за последние месяцы наших стараний добиться успеха в «самовыражении». Могу только сказать, что нет ничего подобного. Этого просто не существует. Воплощаясь в произведении искусства, человек обрекает себя на темную трагическую судьбу стать инструментом чего-то непостижимого, необъяснимого, неизвестного – ты подошла к порогу этого открытия, а затем, вопреки всякой логике, решила просто сокрушить ворота. Тебе лишь удалось сокрушить себя, почти сокрушить меня + Скотти, если бы я не вмешался.

129. Зельде

[1933?]

Рукопись, 11 стр.

[«La Paix», Таусон, штат Мэриленд]

Чувствуешь ли ты, что теперь можешь быть собственным врачом – судить о том, что для тебя полезно?

Если нет – знаешь ли, что следует делать?

Надлежит ли тебе лечиться в больнице?

Поможет ли вышколенная сиделка?

С опытом?

Без опыта?

Если бы ты оказалась по-настоящему не в себе и ощутила приступ гнева или депрессии, обратилась бы ты за советом к такой женщине или пришла бы ко мне?

Являются ли эти вспышки гнева частью упомянутого тобой «психического расстройства»?

Или они связаны с твоим окружением?

Если дело в твоей болезни, то как ты сможешь принять чужое мнение, если природа твоего приступа лишает тебя способности рассуждать?

Если дело в домашнем окружении, то как бы ты хотела на практике изменить существующее положение?

Требуются ли в этом случае большие перемены, которые серьезно повлияют на жизнь мужа и детей?

Если ты чувствуешь, что способна теперь сама себе быть врачом – судить, что для тебя лучше.

Зачем тогда сиделка?

Будет она чем-то вроде часов, чтобы напоминать, что пора сделать то-то и то-то?

Если тебя раздражает подобная функция, когда ее осуществляет собственный муж, не будет ли она раздражать еще больше в случае, когда в твоем доме появится чужой человек?

Не возникает ли у тебя в голове мысль, что для того, чтобы творить с максимальной отдачей, нужно жить на грани душевного расстройства?

Что для тебя важнее, здоровье или работа?

Слабое ли у тебя здоровье?

Вправе ли человек приносить в жертву работе свое здоровье?

Вправе ли больной человек приносить в жертву работе свое здоровье?

Вправе ли больной человек приносить в жертву работе свое здоровье, жертвуя при этом и другими людьми?

Если другие люди не ощущают желания быть принесенными в жертву, вправе ли они отказаться?

Какой выход может быть у целеустремленного труженика, если он здоров?

Какой выход, если он болен?

Не должен ли он подождать выздоровления, прежде чем решать подобные вопросы, потому что будучи болен, он неизбежно пострадает, пытаясь ущемить права окружающих?

Существует ли просвещенное мнение, согласно которому ты продержишься весь следующий год?

Помогут ли тебе продержаться какие-либо средства, кроме обычных?

Являешься ли ты исключительным человеком, способным исцелиться иначе, чем остальные?

Считаешь ли ты себя обязанной обществу за то, что он защищало тебя в периоды болезни и выздоровления?

Заключается ли эта обязанность в обычных в подобных обстоятельствах добродетелях терпения и смирения?

В случае, если больной человек (допустим, страдающий оспой) бегает туда-сюда, заражая окружающих, следует ли обществу принимать строгие меры для своей защиты?

Ты больна?

Являются ли твой муж и ребенок, в широком смысле, обществом?

Если бы один из них страдал инфекционным заболеванием и захотел вернуться домой на время выздоровления, позволила бы ты ему заразить себя и других?

Кого бы ты назвала авторитетом в определении окончательного выздоровления?

Предшествовало ли «хорошее поведение» в больнице твоему предыдущему выздоровлению?

Было ли это поведение лучше любого другого?

Не предшествовала ли лихорадочная активность и плохое поведение предшествующему исходу в Вальмоне и Пранжене?

Ты больна или была ли больна?

Часто ли лихорадочная активность ведет к последующей раздражительности даже у здоровых людей?

Не усугубляется ли подобное у больного человека?

Станет ли человек, выздоравливающий от сердечной болезни, ворочать каменные глыбы?

Является ли «у меня нет времени» ответом на предыдущие вопросы?

Что важнее всего в твоем сознании —

На первом месте твое здоровье?

Всегда ли оно на первом месте?

На первом ли оно месте в разгар художественного творчества, когда творчество и болезнь пребывают в конфликте?

Если это не так, а ты хочешь быть здоровой, должно ли общество