Дорогой Скотт, дражайшая Зельда - Зельда Фицджеральд

Я боялась, ты станешь переживать из-за тех глупых рецензий, которые я заметила только сегодня. Пожалуйста, не надо. Все те, чье мнение ты уважаешь, сказали о книге то, что ты хотел услышать. Это не роман о простодушных и невнятных, и тема не слишком подходящая для литературы, одна из главных функций которой обогащать человеческий разум. Всякий человек, наделенный некоторым талантом, способен выразить прямое действие или даже чувство, изолированное от мирской суеты его времени, но представить развитие человеческой трагедии, проистекающей из социальных условий – вот настоящий подвиг. На мой взгляд, ты это сделал хорошо и в то же время сберег более простые красоты пронзительной трогательности, свойственные изысканной прозе.

Не переживай из-за критиков – какие у них страдания, чтобы мерить ими, или какое ликующее счастье, которое они могли бы сопоставить с этими восторженными пассажами?

Атомисты – последователи Демокрита – говорили, что одну вещь от другой отличает количество, а не качество, так что критикам придется однажды подняться к вершинам хороших книг. Они не могут вечно жить воспроизведением своих собственных эмоций в достаточно простых обстоятельствах, нисколько их не смущающих: бедный мальчик, переживающий трудные времена, прекрасные по причине этой нищеты и т. п.[179]

Это прекрасная, разрывающая сердце книга, потому что проза заставляет тебя реагировать на происходящее – как должно быть.

Я очень беспокоюсь по поводу финансов. Пожалуйста, не стесняйся делать все, что способно облегчить твое положение.

Люблю

140. Скотту

[Середина апреля 1934]

Подписанная рукопись, 4 стр.

[«Крейг-хаус», Бикон, штат Нью-Йорк]

Дражайший До-До:

Я так беспокоилась, что тебя расстроят некоторые из этих рецензий – Что знают критики о психологии психиатра, мне неведомо, но те, которых я видела, казались нелепыми и мало принимали во внимание тот факт, что роман, не растянутый на восемнадцать томов не может охватить все, но должен опираться на изъявительное наклонение. Ты сам знаешь, что твои персонажи как люди – трогательные и душераздирающие создания; но как инструменты твоих творческих устремлений они приобретают значение, которого иначе не имели бы, и именно такова функция персонажей в романе, который, в конечном счете, является способом посмотреть на жизнь. Как ты думаешь, можно ли заставить Менкена[180] написать толковую рецензию? Остальные, похоже, сами не знают, что думать, кроме того факта, что прежде они о подобных проблемах никогда не задумывались. И ни за что не позволяй им приводить тебя в уныние. Это превосходное воскрешение эпохи и виртуозное изложение трагедий, проистекающих из убеждений (или их отсутствия) тех времен, которые расцвели из семян отчаяния, посеянных войной, и обстоятельств, зависящих от калибровки философий. Вулкотт[181] мог бы написать приличную рецензию, поскольку имеет какое-то представление о том, что там происходит, но в последнее время мне на глаза попалось несколько его чрезвычайно глупых и просто абсурдных комментариев, так что он, похоже, уже поддался псевдорадикальным догматам Кауфмана и Гершвина[182].

Пусть Бромфилд[183] питает их спутанные мозги маковыми зернышками сельских молодежных трагедий и позволяет им писать замкнутые в себе эпосы, лишенные какого бы то ни было эпического свойства помимо благоговения. Твоя история происходит за кулисами, и мне остается надеяться, что ты не забудешь, что большая часть публики никогда там не бывала.

В любом случае, все они, кажется, понимают, сколько сил и средств было вложено в эту работу, и, возможно – если б они только могли понять —

Д. О. – дорогой – ты достучался до тех, к кому стремился, чего еще желать?[184] В конце концов, умение показать товар лицом, это второстепенное соображение – у них есть сверкающие блестки в цирке и на ипподроме, а критики, вопиющие о еще большем в литературе, немного напоминают младенцев, плачущих о том, чего не могут получить между приемами пищи – надень на них картонные наручники – это старомодный метод, но других я не знаю.

Пока писала, пришло твое письмо. Конечно, я пропустила почти все рецензии. У Билла Уоррена превосходное чувство драматизма, и я надеюсь, он выделит те моменты, которые привлекут мистера Майера[185]. Мой совет – вернуться к денежному треугольнику, раз уж невозможно использовать инцест. Или же изначально сделать героя слабым и обаятельным, постоянно тяготеющим к центру событий: что и притянуло бы его, когда он был в больнице, к Николь, а потом к Розмари. Содержанием последней части могло бы стать раскаяние – разумеется, это всего лишь совет, и я понятия не имею, согласится ли звезда экрана играть нечто настолько далекое от Тарзана и всякого такого в пустыне, где все такие храбрецы, а ошибки совершают только второстепенные персонажи.

Люблю

141. Скотту

[Середина апреля 1934]

Подписанная рукопись, 4 стр.

[«Крейг-хаус», Бикон, штат Нью-Йорк]

Дражайший Скотт:

Я рада, что ты не стал расстраиваться из-за этих непритязательных рецензий. Ведь ты не можешь не испытывать удовлетворения, оттого что написал трагическую и поэтическую личную драму на фоне превосходного описания времени, в которое мы взрослели. Ты знаешь, что я всегда считала основной функцией художника взывать к чувствам, и, несомненно, «Ночь нежна» полностью удовлетворяет этому критерию. Я не знаю, чем будут жить люди в грядущее десятилетие: ведь с синхронизацией света, звука и цвета (пока еще в зачаточном состоянии демонстрируемой на Всемирной выставке) может произойти колоссальный пересмотр эстетических суждений и реакций. В некоторых недавних фильмах появились кинематографические эффекты, недоступные кисти – все это, как мне кажется, тяготеет к коммунистической концепции искусства. В таком случае работа писателя станет самым индивидуалистичным из всех способов самовыражения, или социологическим органом.

В любом случае, твоя книга это возвышенное произведение с долгой судьбой —

Билл Уоркен, на мой взгляд, глупец, раз взялся переписывать ее тонкости в духе промысла, что востребован сейчас самыми выдающимися талантами: ведь люди будут смотреть, ожидая, что их увлекут визуальным обращением к эмоциям, а также сюжетом, ты же лишишься бесценной способности твоей прозы возвышать, ранить и снимать напряжение. Но тебе лучше знать. В кино один символический прием стоит тысячи футов объяснений (конечно, в твоем распоряжении нет столь опытных техников, что сделали иные из недавних фильмов). Сходи посмотри Рут Чаттертон и Адольфа Менжу в той последней вещи про убийство[186]. Это отличная, традиционная психологическая история – я просто подумала, что со всем тем, что есть в твоей книге, можно было бы так много сделать: фуникулер, пляжные зонтики, сад, возвышающийся над всем миром, а в конце два человека, плывущие во тьме.

Когда миссис О. пришлет:

1) «Технику драмы»

2) «Золотую сокровищницу»

3) «Жизнь Павловой»[187]

4) Книгу о современном искусстве,

я верну «Сокровищницу» Скотти. А до тех пор у меня нечего читать, поскольку я не в состоянии выносить «Инферно» или псевдоблагородную простоту той книги, что дала мне Дороти П[188].

Не мог бы ты ее попросить? А еще краску от «Веберс». Она сказала, что сделает. – Они пошлют почтой.

Люблю

142. Скотту

[Середина апреля 1934]

Подписанная рукопись,