Дорогой Скотт, дражайшая Зельда - Зельда Фицджеральд

[«Крейг-хаус», Бикон, штат Нью-Йорк]

Дражайший До-До:

Я так рада, что хорошим людям нравится твоя книга. Просто отлично насчет Мэри Колум[189] и Селдеса[190], и я не понимаю, почему ты не используешь мнение Эллиота о твоих работах[191] в качестве рекламы. Этот Д. А. Д. из Times[192], тот самый, о котором я говорила, что он недавно отверг роман исключительно по моральным соображениям. Он придурок, и было бы хорошо, если б кто-нибудь поставил его на место. Он ничего не смыслит в искусстве, ни эстетически, ни социологически, да и ни в чем, что происходит в современном мире. Однако у тебя уже была хорошая рецензия в Times[193], так что все замечательно! Жалко только, что рецензировать книги дают людям, которые понятия не имеют ни об их сути, ни о художественном замысле. Надеюсь, ты не против; это такая чудесная книга, с чем все остальные, похоже, согласны.

Кэрри написал, что Эрнест вернулся в Нью-Йорк и ходил смотреть мои картины. Почему бы тебе не пригласить его? Комнат в доме больше, чем людей, а миссис Оуэнс найдет тебе горничную. Еще он сказал, что Мерфи купили акробатов[194]. Я собираюсь написать картину для Мерфи, чтобы они сами выбрали, поскольку те акробаты кажутся, почему-то, совершенно для них неподходящими, а я бы хотела, чтобы у них было то, что им нравится. Может, они совсем не такие, как я о них думаю, но не могу поверить, что им может нравиться это буддистское состояние массы и формы, так что постараюсь изобразить некое настроение, навеянное их садом.

Хотелось бы увидеть рецензии в New Republic, Forum и т. д. Не мог бы ты прислать их? Я тут же отправлю их обратно.

И не обращай внимания на эту подписанную инициалами дыру в Times, проеденную молью.

Видимо, этот человек из Tribune[195] все еще верит, что в кинозвезды попадают через клоаки «Отверженных» – Но мы же не можем купить ему билет в Голливуд, а в целом это была разумная и благожелательная рецензия – и книга ему понравилась, пусть он не понял, в чем ее психологический смысл. Если он перечтет ее, она понравится ему еще больше.

Надеюсь, она понравилась и Эрнесту; Боюсь, Морли Каллаган обиделся, что на его долю осталось меньше внимания[196]. Пожалуйста, пришли мне экземпляр —

Люблю

143. Зельде

[26 апреля 1934 г.]

Машинопись (копия), 3 стр.

1307 Парк-авеню, Балтимор, Мэриленд

Прости за то, что диктую это письмо вместо того, чтобы написать самому, но ты бы все поняла, если бы увидела сейчас мой письменный стол, заваленный корреспонденцией.

Главное, с чем тебе нужно бороться, это с любого рода пораженчеством. У тебя нет для него причин. На самом деле ты никогда не обладала меланхолическим темпераментом, но, по словам твоей матери, всегда отличалась радостным, веселым, дружелюбным отношением к жизни. В особенности я имею в виду, что ты совершенно не подвержена меланхолии, которая, похоже, стала уделом Энтони и Марджери[197]. У нас с тобой были в прошлом прекрасные времена, и будущее по-прежнему искрится возможностями, если только ты сохранишь боевой дух и постараешься мыслить в нужном направлении. Внешний мир, политическая ситуация и т. п. по-прежнему мрачны, и это напрямую влияет на каждого и неизбежно коснется тебя опосредованно, но постарайся оградиться от всего этого какой-нибудь формой ментальной гигиены – самостоятельно разработанной, если это необходимо.

Позволь мне повторить, что я не хочу, чтобы ты уделяла слишком много внимания моей книге, произведению меланхолическому и, похоже, мучающему большинство рецензентов. Я очень переживаю, оттого что ты ее перечитываешь. В ней представлены определенные периоды жизни, которые уже позади. Мы, несомненно, пребываем на некой восходящей волне, пусть даже точно не знаем, куда она направлена.

У тебя нет ни малейшего повода для уныния. Твои картины имели успех, твое здоровье значительно улучшилось, если верить докторам – и единственная печаль это жить без тебя, жить, не слыша твоего голоса с его особенными интимными оттенками.

Мы с тобой были счастливы, мы не были счастливы единожды, мы были счастливы тысячу раз. Шансы на то, что весна, которая для всех, как поют в популярных песенках, может принадлежать и нам – эти шансы сейчас весьма высоки, потому что я, как обычно, способен большую часть современного литературного мнения унести в горсти погашенным – и когда я делаю так, то вижу там плывущего лебедя и понимаю, что это ты и только ты. Но, Лебедь, плыви беспечно, потому что ты лебедь, потому что за изысканный изгиб твоей шеи боги оказали тебе некую особую милость, и даже если ты разорвала ее, наткнувшись на какой-то мост, сотворенный человеком, она исцелилась, и ты продолжила путь. Забудь о прошлом – забудь о нем все, что сможешь; развернись и и плыви домой, ко мне, в твою гавань навсегда и навеки – пусть даже подчас она покажется темной пещерой и освещается вспышками ярости; это лучшее для тебя прибежище – осторожно развернись в водах, по которым движешься, и плыви обратно.

Это звучит как аллегория, но это совершенно реально. Хочу, чтобы ты была здесь. Печаль о прошлом останется со мной навсегда. То, что мы делали вместе, и ужасные разногласия, которые когда-то превратили нас в выживших в войне, остаются своего рода атмосферой вокруг любого дома, где я обитаю. Все, что было хорошего: и первые совместные годы, и те месяцы, что мы провели два года назад в Монтгомери, останется со мною навсегда, и хорошо бы ты ощущала, как и я, что они могут вернуться и обратиться если не новой весной, то новым летом. Я люблю тебя, моя дорогая.

P. S. [198] Говорил я тебе, что, помимо прочих, приходила Адель Ловетт и купила картину, а также Луиза Перкинс и Томми Дэниелс из Сент-Пола? Прослежу, чтобы Дик Майерс получил картину бесплатно[199].

144. Скотту

[После 26 апреля 1934 г.]

Подписанная рукопись, 4 стр.

[«Крейг-хаус», Бикон, штат Нью-Йорк]

Дражайший До-До:

Спасибо за длинное милое письмо: я как раз снова дочитала первую часть твоей книги. Это великолепнейшая проза, в которой нет ни единого лишнего или неуместного слова. А еще она такая трогательная и так хорошо передает те залитые солнцем места, чье ослепительное сияние в конце концов размылось и поблекло – возможно, совсем потускнело. Нет, правда, До-До, это прекрасная книга, изрядно насыщенная ощущением обезличенной трагедии, как то и надлежит хорошим книгам: индивидуальным счастьем, истощенным ради воплощения теорий сиюминутного удовольствия. К тому же тебе удалось сохранить неповрежденными характеры на фоне столь яркой мизансцены, что любые менее значимые творения утонули бы в ее блеске. Это прекрасная книга.

Ты, кажется, боишься, что она заставит меня переосмысливать прошлое: вспомни, что в те времена я была погружена в нечто иное – и я полагаю, что большая часть жизни – это переформулировка трагедий