Еретик - Марат Дочкин

домину и встретил спокойный изучающий взгляд серых глаз. Как ни вглядывался Икац, но не находил в них ни гнева, ни раздражения, ни осуждения. Искорка надежды промелькнула в сердце Икаца, но он не торопился её раздувать. Он уже знал домину. Это могло быть всего лишь равнодушие, означающее, что он для домины более никто и зовут его теперь «эй, васк».

Несмотря на разрушение её первоначального плана, Санча пришла к выводу, что в случившемся есть свои положительные стороны. Например, теперь Руссильон не попадёт в зависимость от Сердани, а такая вероятность до того была весьма существенной. Отношения с Гильомом удалось сохранить, и теперь он вынужден относиться к Санче и её интересам более внимательно и учтиво. Под собой Санча подразумевала Руссильон, а не только личные отношения с Гильомом. В ходе войны ослаблены все соседи графства. Теперь главное — не допустить объединения врагов.

Икац был прощён. Глупо обижаться на инструмент. Санча сама положилась на божью волю. Вот Господь и распорядился. Икац лишь исполнил. Сам же Икац был взвешен и сочтён полезным.

— У меня есть для тебя задание.

Глава 19

Икац сидел в задней комнате лавки сапожника. Дом сапожника находился в квартале от городского графского замка. Формально сапожник дом арендовал. На самом деле дом был выкуплен графиней и был предложен разорившемуся сапожнику, долг которого также был выкуплен. Такой карьерный взлёт не мог остаться не замеченным горожанами, но за «чокнутой» графиней числилось множество странностей, так что люди сочли везение сапожника чистой благотворительностью высокородной, а возможно, и личным благоволением. Место людное и дела сапожника вкупе с графским заказом пошли в гору, а Икац получил удобное место для встречи со своими чиватос (107).

К Икацу стекались все новости, слухи, сплетни, на основании которых он определял отношение горожан к власти и даже влиял на них, распространяя встречные сплетни.

А отношение к власти, то есть законной графине, коей Санча стала после смерти старого графа от огневицы (108), было весьма разнообразным.

Чернь и простой люд новую графиню обожали, одновременно с этим считая её ведьмой и девой-воительницей. Насчёт девы-воительницы постарался сам Икац, распространив слух о проболтавшемся пьяном васке, который сам видел, как графиня своей рукой убивала в бою рыцарей. Что было правдой, кроме одного — проболтавшийся васк был в этот момент трезв. Зачем это было нужно Икацу? Из-за слухов о том, что народ считает Её светлость ведьмой после Битвы Предателей. Так назвали в народе битву у Перпиньяна. То, что женихи поубивали друг друга, легче всего было объяснить колдовством. Потому Икац хотел перенаправить общественное мнение, а заодно объяснить неприличную для девы привычку Санчи ездить верхом в мужском седле.

Однако тему с колдовством кто-то подогревал. Графине приписывали владение «лошадиным языком». Общение с Мушкилой было не скрыть. Но всё это народу даже нравилось на фоне серьёзного ограничения ростовщичества. После долгой осады и сопутствующего экономического кризиса многих горожан такая политика спасла от разорения и кабальных долгов. Потому всё негативное в образе Санчи воспринималась простыми горожанами, как чума на врагов.

Крупные купцы, занимающиеся внешней торговлей, вздохнули свободнее. Им не нравилась война как таковая. А местным толстосумам, которые как раз занимались ростовщичеством, такая политика крайне не понравилась. Вероятнее всего, они и старались мутить настроения жителей города, распространяя разные порочащие слухи. Например, сплетня о спасении Санчи от разбойников благодаря тому, что была с ними настолько ласкова, что те её пожалели. Глупцы!

Город закрыли на выезд. Гвардейцы по наводке Икаца похватали всех невзирая на положение и на дыбе выявили всю цепочку. В результате два крупных купеческих рода перестали существовать в городе Перпиньяне. С тех пор у Икаца работы резко поубавилось, а проблем с вербовкой чиватос вовсе не стало. Народ к нему сам потянулся. Чем он занимается, долго скрывать не получилось. Кстати, горожане стали обращаться к Икацу «Ваша милость».

С благородными, как всегда, было непросто. Знать разделилась. Де Ривзальт безоговорочно стоял за графиню, а у него была сильная репутация. Потому масштабного заговора не случилось, но благородные испытывали большие сомнения в способности юной девушки править графством. Тем не менее оммаж принесли.

По доносу чивато из прислуги самого де Ривзальта во время спора с группой графских вассалов его спросили, отчего он так «стелется перед девчонкой»? Рамон де Ривзальт ответил:

«Когда я принёс ей весть о том, что старый граф при смерти, то в её глазах я не увидел печали. Только стальную волю и холодный расчёт. В то время пока я оценивал её, она взвешивала меня! Тогда я предложил ударить по победителю, а у неё уже было всё готово для этого вплоть до единого сигнала!»

Как ни странно, но расправа над ростовщиками, распространявшими порочащие слухи о Её светлости, произвела на знать положительное впечатление. После такого применения силы за ней признали право сильного. А может, потому, что при зачистке замели пару благородных? Их, конечно, потом отпустили — они лишь повторяли сплетни, но на дыбе им повисеть пришлось и штраф выплатить тоже.

Но так думал Икац. Её светлость объясняла всё отсутствием реальных претендентов на графский титул.

Прибежал запыхавшийся посыльный мальчишка из замка.

— Ваша милость, прибыл гонец из Нарбуно.

Икац быстрым шагом вернулся в замок, чтобы среди прочих узнать новость: еретика Бертрана церковный суд признал виновным. Аутодафе (109) будет проведено в воскресенье. Гонец принёс весть в Перпиньян в пятницу.

* * *

На рассвете субботы из ворот Перпиньяна ускоренной рысью выметнулся отряд в полсотни всадников с заводными конями. Отряд состоял из васков гвардии и наёмников Хосепа Кавайеса вперемешку. Впереди шёл авангард из десятка, а во главе основного отряда в сопровождении ближников ехала Санча на Мушкиле.

До Нарбуно гонец на хороших лошадях мог доехать за два дня, если не задерживаться. Полсотни всадников задержать сложно, но и найти сотню хороших лошадей, способных на такой марш, непросто.

Мушкила шёл иноходью, бережно неся на себе Санчу. Санча ехать и спасать какого-то еретика не собиралась, она уже забыла о существовании Бертрана. Вычеркнула его из своей жизни как слабое звено. Но Мушкила устроил форменную истерику, громя замковый двор, и его Санча проигнорировать не могла. Слишком она ценила эту эмоциональную связь, поэтому, собрав некоторую сумму в уплату части долга перед архиепископом, чтобы как-то того задобрить, с рассветом выступили в дорогу. На аутодафе они уже не успевали, это очевидно. Хотя Мушкила с самого начала взвинтил такой темп, что все