Еретик - Марат Дочкин

Отряд достиг Нарбуно к вечеру воскресенья. В город всех не пустили. Во дворец архиепископа направились два десятка гвардейцев во главе с Санчей, а внутрь попали только Санча и трое васков, несущих мешочки с серебром.

Вернулись они нескоро, ночь уже вступила в свои права. В свете факелов, которые зажгли сопровождающие слуги, Мушкила увидел Санчу, которая не сразу отыскала его в темноте, но найдя, отрицательно покачала головой.

— Он во всём признался, но не покаялся. Это костёр.

Мушкила понуро опустил голову, которую тут же обхватили мягкие ладони Санчи. Зумар подступил ближе, почти вплотную, чтобы его слова никто не расслышал:

— Не будут же они в городе костёр разводить? За стенами можем попробовать отбить.

Мушкила поднял голову.

— И пойти против Церкви?

Мушкила снова опустил голову.

— Если прикажете… — ответил шёпотом Зумар.

«Нет, не прикажет», — Мушкила понимал, что Санча на такое не пойдёт. Его двуногая ипостась прекрасно понимала Санчу.

* * *

Казнь состоялась на второй день. Архиепископ не стал будить лихо и озаботился безопасностью мероприятия. Костёр у стен города был огорожен изгородью из кольев с упорами и наклоном наружу. Обычно такие укрепления собирали против кавалерии. Внутри находился десяток стражи. Здесь же поблизости находились два рыцарских копья, которые пришли поглазеть на казнь. Ага, в полном боевом снаряжении. Два рыцарских копья могли разметать лёгкую кавалерию Санчи даже в лобовом столкновении, а если поймают фланговым ударом, то это полный разгром. Нарбунцы недобро поглядывали на Санчу, но никаких попыток к общению не предпринимали. В довершение повозку с еретиком, выехавшую из городских ворот, сопровождали две дюжины стражников из дворца епископа.

У изгороди стража архиепископа передала еретика городским стражникам, сняв с него кандалы, как бы «освобождая» и передавая преступника в руки светского правосудия.

Мушкилу опять накрыло видение. В этот раз наяву.

Он снова ощущал свои руки. Вокруг находились люди, которые смотрели на него. Это был суд. Его суд. Здесь же был и подсудимый. Ему было плевать на него, также как Санче было плевать на Бертрана. За него просили. И против него тоже настойчиво просили. Но он не желал принимать решение. Чувствовал, что не к добру будет любое. Опять же этот странный конструкт…

В правой находился серебряный кубок. Он налил из кувшина воды в кубок. Переложил кубок в левую и облил водой из кубка правую руку до запястья. Повторил ещё два раза и переложил кубок в правую руку. Повторил омовение с левой рукой. Он знал, что так окружающие его двуногие, очищаясь не только от скверны, но и от ответственности.

Видение схлынуло, а вместе с ним схлынула пелена, разделяющая от него возрождённую душу. «Камни» растворились полностью. Личность Мушкилы отступила перед кажущимся огромным, мудрым и многоопытным существом. Знания и память этого существа были теперь доступны Мушкиле и подавляли. Подавляли тем, что пользоваться всем этим Мушкила не мог, просто не понимал большую часть. Мушкила больше не был собой, но и анима не оставалась сама собой. Мушкила отступил, но не исчез. Теперь его звали Пилат. Пилат продолжал чувствовать себя конём, ощущать страсти и желания Мушкилы как свои. Пожелай Пилат чего, что не устраивало бы Мушкилу и его власть над этим телом закончилось бы. Сей непреложный факт Пилат понимал чётко, но он не желал ничего подобного. Это было всего лишь умозрительным упражнением.

Пилат вспомнил всё. Даже то, что, казалось, прочно забыл. Особенно досадно, что он прекрасно помнил всё, что хотел бы забыть. Его память, как волшебные скрижали, услужливо раскрывалась там, где он пожелал. Он помнил всех людей, которых когда-либо повстречал, помнил, когда с ними встречался и сколько раз, о чём говорил с ними, как они смотрели, во что были одеты. Он помнил все тексты, которые когда-либо видел. Он мог до деталей вспомнить любой день своих жизней с момента, когда утром открыл глаза, и до самой ночи, когда проваливался в забвение сна.

Именно так, любой день из своих жизней, а было их немало. И все, кроме одной, лошадиные. Идеальная память не давала забыть ничего, ни одна деталь не могла ускользнуть от внимания Пилата. Поэтому Пилат был уверен, что память о многих жизнях открылась ему впервые.

Множество раз жизнь Пилата, который не был собой в лошадином образе, проходила в состоянии, недалёком от животного. Должно быть, разуму человека было крайне непросто прижиться в теле лошади. Пилат нечасто осознавал себя в лошадином теле и впервые «проснулся» полностью. Мушкила проделал титаническую работу по пробуждению внутреннего демона и теперь окончательно утратил себя, прежним ему уже не быть. Пилат был благодарен Мушкиле, но долго ли подержится это чувство у узника, которого тюремщик выпустил из узилища, чтобы он осознал, что находится на маленьком острове посреди бескрайнего океана?

С чувствами тоже было неладно. Груз прожитых жизней словно затёр его чувства и эмоции. Он прекрасно помнил вкус еды и вина, которые вкушал, будучи человеком. Он помнил связанные с этим радость и наслаждение, но только сухо помнил, что они были. Вспомнить полноценно те эмоции не получалось. Какое-то жалкое подобие. Словно он пресытился всем и не желал ничего более. Он помнил другие плотские радости, но и они сейчас не вызывали у него бурного отклика. Даже чувства Мушкилы Пилат не воспринимал остро, но он же помнил, как они были ярки и жгли кровь!

Пилат ощущал себя древним стариком, уставшим жить. Возможно, Пилат даже был рад, что в своих жизнях не помнил себя. Он не помнил себя, но зато чувствовал вкус жизни. Капельку радости, много горечи — у лошадей всё как у людей.

Размышляя о бренности бытия, Пилат почувствовал распирающее внутреннее возмущение. Радость трепыхнулась в сознании Пилата, так он отреагировал на чувство возмущения Мушкилы. Ощущение эмоции Мушкилы оказалось довольно острым, пробуждающим жизнь:

«Прости, приятель! Конечно же, мы с тобой ещё йиго-го какие!» — Пилат по праву пользовался лошадиным лексиконом. Всё же он теперь больше конь, чем человек, если судить по прожитым годам в человеческом и лошадином теле.

Сам Пилат не понимал «механизма» пробуждения в лошадином теле. Единственно, он знал, что если на втором году жизни жеребёнок не чувствовал его, то оставался животным до конца своих дней. Должно быть, с Мушкилой они совпали характерами, такой же упрямый, злобный и жадный. Только жадность Мушкилы вылилась в его любопытство. Жеребята чувствовали Пилата по-разному. Вот у Мушкилы были «движущиеся