Фиалковое сердце Питбуля - Лана Муар

Я не знаю где я и как здесь оказалась, но у меня нет страха. Я не боюсь этой темноты и тишины в ней. Все, что есть – странное необъяснимо-мучительное волнение, когда понимаю, что в этой темноте я не одна. Чувствую кожей как на меня смотрят карие глаза – магнит с медовым колечком вокруг зрачка, – и жду подтверждения своей догадки – бархатного «Эвридика» или туманящего голову «Эва». Только обладатель такого гипнотизирующего голоса не зовёт меня. Ни звуком, ни дыханием не проявляет своего присутствия, будто бы его нет. Но я знаю, что там, за этой темнотой, стоит он, Назар. И мне всего лишь нужно решиться сделать шаг вперед, к нему навстречу, а дальше… Дальше он все возьмёт в свои руки.

По шее первые мурашки. Они щекочат кожу, дразнят, вспомнив, как отозвалось мое тело на робкое прикосновение к его руке… Шаг. Я делаю крохотный шажок, входя в пятно света, но оно сдвигается вперёд немногим раньше меня и замирает, едва подсвечивая кончики пуант. В темноте слышен тихий шелест – Назар тоже шагнул вперёд, – и от одного этого звука мурашек становится больше. Они кучкуются, толкая друг друга, шевелят волосы. Я снова делаю шаг. Уже немногим смелее. За ним ещё один и ещё. Чувствую как расстояние между мной и Назаром становится меньше, но после очередного шажка останавливаюсь, чтобы вдохнуть ставший терпким воздух и унять появившийся мандраж. С каждым шагом тело рвется вперёд в разы смелее, только в ответ на эту смелость его начинает колотить и в лёгких исчезает воздух. Кислорода едва хватает, чтобы устоять на ногах. Я не понимаю куда он исчезает и почему стал пропитан чем-то пряным и гудящим, но делаю жадный вдох и едва не захлебываюсь от восторга и пьяной эйфории. Цитрус, кардамон и кориандр врываются в мою кровь, учащают пульс и уже не подталкивают, тянут вперед. Я снова делаю шаг, второй, третий, чтобы после вдохнуть ещё один глоток концентрированной смеси ароматов, от которой низ живота скручивает тянущая истома. Она гулко пульсирует, расплескивается по венам в такт учащающемуся сердцебиению и заполняет собой, вытесняя все страхи и сомнения. И когда они испаряются в дым, мое тело спазмом простреливает от еле уловимого прикосновения к запястью. Нежное поглаживание рвет мои нервы в клочья, и я едва могу дышать, почувствовав спиной приблизившегося и вставшего за мной Назара. Все ещё молчит. Я слышу лишь его дыхание, коснувшейся моей шеи. Низ живота в огне, а пальцы холодит вложенный в них бокал. «Шато Марго». Это может быть только оно. То самое коварное вино, то самое сочетание фиалки и бархатного послевкусия, после которого я осмелела настолько, что смогла прикоснуться первой. Сделать глоток, пьянея раньше, чем вино коснется языка, и вздрогнуть, выронить бокал, от огня губ, приблизившихся, но так и не поцеловавших мою шею.

Я не услышала звон бьющегося стекла, не увидела, как крупные рубиновые капли расцветили платье брошенной на снег рябиной. В голове стоял непрекращающийся и все усиливающийся гул, а перед глазами, сквозь молочную пелену, вспыхнули два медовых огня. Они приблизились ко мне, подхватили своими руками, обожгли губы дыханием и опустили на стол, а я вцепилась в его края пальцами, задыхаясь от нежных прикосновений. Шея, ключица, плечо, рука, бедро, голень. Изматывающе неторопливое движение пальцев прижигало мою кожу сквозь тонкую ткань, и, кажется, я застонала, когда они коснулись меня, обводя край ленты в поисках узелка. Закусила губы, почувствовав исчезающее давление завязок, и снова не удержала рвущийся наружу стон – нежные пальцы осторожно сняли пуант и, пробежав по моей стопе, массируя и лаская ее, переключились на завязку второго. Снова развязанный узелок, безумие нежных прикосновений и нестерпимый пожар внизу живота, когда пальцы зачертили свои дорожки уже по внутренней части ноги. И стоило им только перескочить колени и приблизиться к бедрам, я сжала их, выгибаясь дугой, не в силах терпеть эту пытку.

– Эва…

Бархат черешневого послевкусия вина, бархат голоса… Они сплелись воедино, зашептали снаружи и изнутри, пробиваясь сквозь пелену перед глазами, распаляя до безумия гудящее внутри меня пламя.

– Эва…

Как заклинание, обещание, просьба, клятва. И мое тело верит, соглашается раньше, чем пойму, что я уже сделала шаг, после которого пути назад нет и не будет. Шагнув вперёд, я спалила мосты и заранее согласилась на все.

– Эва… Эва…

– Наза-а-ар…

Я шепчу его имя, словно в бреду. Ищу руки, бросившие меня дотлевать, и никак не нахожу их, все время натыкаясь то на что-то пушистое, то на невесть откуда взявшееся на столе одеяло. Ещё и голос, шептавший «Эва» с бархатной нежностью секунду назад, превратился в тревожно-перепуганный ультразвук:

– Эвка-а-а-а!!!

Эта паника и истеричное дерганье за плечи безжалостно комкают манящую темноту вокруг меня, с треском ломают подо мной стол и рвут в лохмотья туман, за которым медовым огнем желания горели карие глаза.

– Эвка-а-а-а!!!

Встрепенувшись от прострелившей мозг Манькиной истерики, подскакиваю рывком, не понимая что происходит и куда все исчезло. Только ноги, запутавшиеся в перекрученном одеяле, намертво приковавшем меня к кровати многотонным якорем, превратили заполошную попытку подняться в фееричное падение. Уже под новый визг Маньки, я лечу на пол, сворачивая с тумбочки все, что попадется мне под руки, чтобы хоть немного увернуться и не пропахать носом ее угол. Грохнувшись, ойкаю и через мгновение болезненно шиплю, сморщившись на прилетевшую плашмя оплеуху в виде собственного телефона.

– Манька… блин…

– Эвка!? Эвочка!? С тобой все в порядке!?

– Где? – спрашиваю, одновременно продирая глаза, потирая затылок и ни капли не понимая причин испуга и уж тем более паники по поводу меня.

– Здесь!

– А что здесь? – кое-как, извернувшись и дрыгая ногами, мне все же удается спихнуть проклятое одеяло и не без помощи Маньки встать. – Где здесь, Мань?

– Эв, ты чего!?

– В смысле, чего?

Поправляю задравшуюся и перекрутившуюся не меньше одеяла маечку пижамы, одергиваю вниз шортики, впившиеся в меня с явным намерением разрезать пополам и, недоуменно взглянув на свою ладонь со следами чего-то блестящего, срываюсь в ванную, захлапывая дверь перед носом перепугавшейся не на шутку Маньки.

– Эвка!

– Мань, отстань, пожалуйста! – прошу трясущимся голосом, едва не срываясь в истерику, испуганно смотрю на темное пятно на шортиках между ног и взвизгиваю, когда Манька начинает барабаниться в дверь. – Мама!

– Эвка! Эвка, открой! – Манькины стуки становятся чаще и требовательнее, только я мотаю головой:

– Нет!

– Эвка! Открой!

– Манечка, все нормально!

– Я не верю! Открой! Открой, кому говорю!

– Нет! – рявкаю и едва успеваю ухватиться за раковину, запустив руку в шортики и прикоснувшись к горящим огнем губкам.

Меня слепит, скручивает и прошивает от головы до пят. Ноги подкашиваются, одновременно слабея и превращаясь в тиски, зажимающие собственную ладонь, а из горла рвется какое-то жалобное всхлипывание смешанное со стоном, так похожим на те, которые я издавала, задыхаясь от прикосновений Назара.

– ЭВА!!! – крик сквозь гул, колошматящиеся удары в дверь и рваное буханье собственного сердца в груди.

– Мань… Манечка… Все нормально, Мань.

Я шепчу одними губами, боясь пошевелиться и дыша загнанной лошадью. Ошалело смотрю на свою ладонь, лоснящуюся от смазки, сглатываю, с опаской стягивая промокшие насквозь шортики вниз, и, переступив через них, ногой сдвигаю в сторону корзины для белья.

– Это… это… что? Это… это… как? – спрашиваю и дергаюсь в сторону от вкрадчивого вопроса из-за двери:

– Что что, Эв?

– Манька! Не грей уши! – взрыкиваю, грохнув кулаком в дверное полотно со своей стороны, чтобы отбить охоту у Маньки подслушивать и тем более торчать под дверями, а потом прошу, – Мань, поставь, пожалуйста, чайник, а? Я сейчас выйду. Только умоюсь и сразу выйду.

– Точно?

– Обещаю, – киваю, хотя Манька при всем желании не сможет этого увидеть.

– Точно-преточно?

– Мань! – уже заводясь на детство, в которое ударилась подруга, я смотрю на дверь и снова киваю, услышав примирительное:

– Тебе зеленый с мелиссой заварить?

– Да, Манечка. Спасибо.

– Только недолго!

– Я очень