Фиалковое сердце Питбуля - Лана Муар

– Я засекла!

Дождавшись пока Манька все же соизволит уйти из-под дверей и загромыхает посудой на кухне, снова перевожу взгляд на свою ладонь, а потом на зеркало. Тихий ужас. Всклокоченные волосы, лихорадочно горящие глаза, щеки с ушами пылают не меньше, а на припухшей нижней губе застыла крохотная капелька крови, будто мне ее кто-то прокусил.

– Это же…

Я пытаюсь вспомнить момент, когда вчера вечером мы с Назаром целовались и целовались ли вообще, но в памяти самым ярким пятном отпечатался совсем не поцелуй – его бы я не забыла, – а моя едва ли не паническая попытка унять сошедшее с ума сердце и секундное прикосновение.

– То есть… нет…

Мотаю головой, отнекиваясь от мелькнувшей шальной мысли, что Назар меня напоил, а потом… Нет! Нет!!! Он бы так не сделал, да и я помню все. Все помню! И как проснулась, и ужин, и как ехали домой. Помню как поднималась по лестнице одна – одна! – и как моргала светом на кухне тоже помню. Да я же ключи от квартиры выронила в коридоре, и Манька выскочила на шум, а потом час пытала где меня носило и откуда такой «букетище». Я даже помню её попытки пересчитать цветы, пока отправляла маме сообщение…

«Тогда что это было? Что!?»

Включив воду, я сунула было под нее руку, но в последний момент отдернула и поднесла к носу, не решаясь понюхать. Не помню кто из балетных говорил, может услышала краем уха разговор Лорки и Аньки, но в памяти отчётливо всплыла фраза, что первым признаком будет запах выделений, если что-то не так или подцепила какую-то дрянь.

«У меня же не может быть, я же не такая,» – мысленно прошептала я, зажмуриваясь и осторожно, с брезгливой опаской принюхиваясь. Вдохнула настолько маленький глоточек воздуха, насколько только можно представить, чтобы его хватило понять «такая» или все же нет. Вдохнула и ничего не почувствовала. Лишь тонкий едва уловимый отголосок пряности пощекотал мне ноздри, но назвать его неприятным или отвратительным не получилось при всем желании. Скорее наоборот. Настолько наоборот, что я вдохнула чуть смелее, и в ответ этой пряности по загривку высыпали мурашки, а перед глазами поплыли пылающие в темноте медовые колечки и завораживающие своей смелостью картинки, где я в платье на столе и между моих ног стоит Назар. Чертит осторожными изучающими прикосновениями по бедрам, сдерживая себя и свое желание. Не знаю откуда возникла эта мысль, но почему-то после нее я жадно втянула воздух, пропитанный пряностью, и голову затуманило, возвращая меня на тот стол в пятне приглушенного света.

Засунуть в стиральную машину пижаму, шагнуть под душ, стараясь не трогать себя там. Я боялась тереть себя мочалкой даже в половину привычного. Скорее просто поглаживала, едва касаясь мыльной губкой, чтобы не повторить, не вызвать эту непонятную вспышку, пробившую тело насквозь. Вот только и такая осторожность вышла мне боком. В голову все лезли и лезли настырные мысли. Сравнивающие, примеряющие свои собственные ощущения на то, что уже было. И нет, я не смогла их ни с чем увязать, как бы не пыталась. Слишком ярко они отпечатались, чтобы можно было их поставить на одну полочку с чем-то уже испытанным, слишком глубоко въелись в кожу, вспыхивающую от малейшего прикосновения, чтобы просто отмахнуться и забыть. Я честно пыталась не думать, а когда сушила волосы, даже попробовала переключиться на то, что сегодня стоит дойти до магазина и присмотреть, а лучше наконец-то купить, себе фен. Только горячий воздух, скользнув по шее, стирал одни мысли и вызывал те, где от дыхания Назара покалывало в затылке и слабели ноги. Сумасшедший дом, тихий кошмар и полнейший раздрай, и видимо конца ему не предвиделось. Все вокруг будто сговорились запутать меня сильнее, а, выйдя из душа завернувшись в полотенце, увидела странную Манькину улыбку, ее хитрющие глаза и спросила резче, чем спрашивала когда-либо, будто защищаясь:

– Что?

– Ничего, – ответила она, смотря на меня с пугающей и непонятной выжидательностью.

– Мань? – протянула, чувствуя, как заливаюсь краской, хотя ни мной, ни ею не было сказано ничего предрассудительного или осуждающего.

– Что? – выгнула она брови и снова посмотрела на меня так, будто знала все и видела все что мне снилось и происходящее в ванной своими собственными глазами.

– Что-то не так? – прошептала я, опуская взгляд в пол.

– А что-то не так? – вопросом на вопрос ответила Манька и захихикала. – Открывать-то будешь?

– Что?

– То!

– Что то? – спросила, поднимая глаза обратно, и, проследив за Манькиной ладонью, уставилась на небольшую коробку, стоящую на кухонном столе за ее спиной.

– Это! – чуть не прыгая козой, Манька ткнула в картонку, вытащила из шкафчика две тарелки и заторопила меня, канюча, что что бы там ни было, половина ее.

– Да твоя, твоя, – кивнула я.

Подошла к столу, откинула крышку коробки и медленно опустилась на табуретку, прибитая вырвавшимся на свободу насыщенным ароматом крепкого кофе с корицей и видом шоколадных капкейков с воздушной шапкой крема, увенчанными крупными черешнями.

– У-и-и-и! – завизжала Манька, шустро перекладывая себе на тарелку половину пирожных и кривясь на стаканчик с кофе. – Корица, буэ-э-э!

А я, словно в бреду, потянулась к стаканчикам и черной визитке, вложенной между ними. Сделала осторожный глоток и только после этого прочитала: «С добрым утром, Эва».

27. Назар

Отломив кусочек капкейка, отправляю его в рот, но не глотаю, а, словно с первым глотком вина, пытаюсь угадать, разобрать и прочувствовать каждый его ингредиент по отдельности, чтобы после собрать распатроненную симфонию вкуса воедино и оценить уже целиком. Мне определенно нравится воздушная текстура теста, насыщенный в меру шоколадный вкус его и поливки, а горчинка цедры апельсина – крохотный нюанс, убери который, и капкейк из «Четыре» превратится из произведения кулинарного искусства в нелепую и жалкую пародию. Новый кусочек, теперь запиваю его кофе. Корица и кофе – до избитости предсказуемое сочетание, только и тут оно в балансе и без перегибов. Специи в напитке столько, сколько добавил бы ее сам, ни микрограммом меньше или больше. И хотя я заказываю такой кофе впервые, и никто из кофейни не в курсе моих вкусовых предпочтений, хочу пожать руку бариста, умудрившемуся отмерить на аптекарских весах идеальную щепотку.

– Глок?

– У?

– В «Четыре» сами пекут или заказывают?

– Вроде как сперва заказывали, а потом переманили весь состав одной из «Пекарен». Со Смирновской.

– Откуда такая точная информация? – спрашиваю, отправляя в рот очередной кусочек капкейка, оставив черешню на финальный аккорд.

– Босс, я у них после армейки пироги брал, – Глок разваливается в кресле, отложив книгу на столик, и мечтательно прикрывает глаза. – Там такие чебуреки были. Пальцы обглодать можно! И девочки всегда такие, – причмокнув губами, расплывается в улыбке, – фигуристые. Одна так вообще была… мечта.

– Жалеешь?

– Что закрылись?

– Нет. Что со мной связался. Возьму твои, – тяну со столика пачку Глока и, закурив, составляю компанию охраннику, разваливаясь в своем кресле.

– Было б о чем жалеть. И что у меня было-то? Халупа в коммуналке и сутки через трое вышибалой в занюханной дыре? – хмыкнув, Глок щелкает зажигалкой, шумно выдыхает и, помолчав несколько секунд, начинает шуршать страницами книги. – Не о чем мне жалеть, Босс. Да и кому я сдался с моими девятью классами и приводами в ментовку?

– Допустим, – приоткрыв один глаз, стряхиваю столбик пепла в пепельницу, а после в две затяжки докуриваю сигарету и тушу ее, чтобы взять уже свою. – Допустим, что у тебя появился шанс все изменить и начать жить по-другому. Деньги, квартира, работа – нормальная работа, – все есть. Ушел бы?

– Босс? – в одно мгновение Глок напрягся, пытаясь угадать с какой радости меня понесло в такие разговоры с ним, а не с Гёте, но все же сделал вывод, что разговор с ним имеет за собой что-то большее, чем мой банальный интерес. – Я что, где-то накосячил?

– Расслабься, Глок, и просто ответь, – подкурив сигарету, взглядом обвожу балкон и снова прикрываю глаза, усмехнувшись. – Накосячил он. Ну да. И все же? Банальный философский вопрос выбора, Глок.

– Да ну ее в жопу вашу философию, Босс, – Глок с нескрываемым