Тень террасы кипарисов - Виталий Хонихоев

посредине место для паланкинов. Место это пустовало недолго. Со стороны ворот донёсся негромкий стук деревянных колотушек — так носильщики предупреждают о своём приближении — и во двор вплыла процессия Госпожи Сидзуки Годзэн.

Впереди — двое слуг с фонарями на шестах, уже ненужными, но положенными по церемониалу. За ними — паланкин, чёрный лак, по бортам золотом — лунные зайцы среди трав, шёлковые занавеси цвета спелой хурмы, плотно задёрнутые. Восемь носильщиков в одинаковых коричневых куртках, все как один смотрят строго перед собой, будто алых доспехов по сторонам не существует. Следом — паланкин поменьше и попроще, с занавесями светло-зелёного шёлка: Госпожа Судзуна-но Кими, Маленький Колокольчик. Дальше — служанки, шесть или семь, с узлами, коробами и корзинами, и, наконец, охрана. Я пересчитала. Пятеро. Пожилые, крепкие, в простых кожаных кирасах, с копьями и мечами не первой молодости — старые слуги дома, верные, надёжные, и против пары пьяных грабителей на постоялом дворе их вполне бы хватило. Против тридцати лучников из засады — нет. Сякухати не преувеличивал.

Вся эта процессия — человек тридцать, если считать носильщиков — втянулась внутрь двора и остановилась ровно посередине, между двумя алыми шеренгами, как воробей, влетевший в ястребиное гнездо. Носильщики Сидзуки не поднимали глаз. Служанки сбились кучкой. Один из старых воинов положил ладонь на рукоять меча и убрал только после того, как понял, что на него смотрят пятьдесят пар глаз и один Мицусада. Я вдруг очень ясно поняла, как всё это выглядит с их стороны: род Тайра пришёл за любовницей Императора и забирает её.

Занавесь маленького паланкина отдёрнулась, в щели показалось круглое личико Судзуны — и тут же спряталось. Через мгновение показалось снова. Девчонка была не столько напугана, сколько заворожена: столько красного, столько железа, и все такие большие. Я поймала её взгляд и кивнула, как кивают ребёнку: всё в порядке, они наши. Судзуна моргнула, подумала — и осторожно кивнула в ответ. Занавесь опустилась.

Из паланкина Сидзуки не показалось ничего. Только шёлк чуть колыхнулся, будто внутри переменили позу, и оттуда, из-за хурмового шёлка, донёсся голос. Негромкий, хорошо поставленный голос бывшей танцовщицы, который слышно даже когда она шепчет:

— Такэда-доно. Я не просила у Господина Киемори сопровождения.

Все головы во дворе повернулись ко мне. Ну да. Официально её и не сопровождают.

— И Господин Киемори не давал его, Госпожа. — кланяюсь я задёрнутой занавеси. — «Алые Нобори» отправляются на учения. Мне, как их наставнику, показалось, что до озера Бива подходящая дорога. Ваш путь просто лежит туда же. Приятное совпадение.

Пауза. Долгая. Где-то за стеной проснулась первая цикада, попробовала голос и замолчала.

— Совпадение. — повторила Сидзука. Без вопроса, без иронии, просто взвесила слово на ладони. — Что же. Тогда я рада, что нам выпало идти одной дорогой, Такэда-доно. Говорят, вы… приносите удачу тем, кто рядом с вами. И смерть тем, кто против вас…

— Говорят разное, Госпожа.

— Да. — сказала занавесь. — Говорят.

И больше — ничего. Я выпрямилась и обвела взглядом её людей. Старый воин с копьём смотрел на меня так, будто пытался решить, кто же я такая для его госпожи — защита или опасность.

Паланкинов во дворе стало ровно три: два хурмово-зелёных прибыли с Сидзукой, а третий, простой, чёрный, без всяких зайцев, ждал у стены с самого рассвета. В третьем — Принц Рэндзи. Я поджимаю губы, вспоминая, как вчера вечером пришлось навестить его лично, ибо Его Высочество наотрез отказывался садится в паланкин.

Подземелье, в котором держали принца, подземельем можно было назвать только из вежливости. Да, лестница вниз, да, стены из тесаного камня, да, у двери — двое буси в алых доспехах, которые при виде меня вытянулись так, что я услышала, как у одного хрустнуло в спине. Но за дверью — циновки, шелковые подушки, бронзовый светильник на треноге, столик с тушечницей, кистями и стопкой бумаги, а в углу курильница, из которой тянуло сандалом. Сандал боролся с запахом сырости и проигрывал, но боролся честно. Тюрьма для принца крови. Вот она, прогнившая система социальных привилегий, даже подземелье у него с удобствами.

Сам принц сидел за столиком и писал. Не поднял головы, когда я вошла, докончил строку, отложил кисть, подышал на бумагу, чтобы тушь схватилась, и только потом посмотрел на меня. Красивый, чего уж там. Бледный от недостатка солнца, с синевой под глазами, волосы распущены, как у человека, которому не для кого их укладывать, но — красивый. Тонкое лицо, длинные пальцы, взгляд… вот взгляд мне не понравился. Был в нем какой-то нездоровый блеск, как у человека, который что-то для себя уже решил. Впрочем, и сам Принц Рэндзи мне никогда не нравился — с того самого момента как приходил меня арестовывать. Вот готова свою шляпу съесть на спор, что арестуй он меня тогда — я бы не сидела в таких комфортных условиях.

— Ваше Высочество. — наклоняю я голову. — Я пришла чтобы убедить вас все же сесть в паланкин завтра утром. Ваше согласие сделает мою жизнь намного легче.

— Синигами Мибодзин Аяко-доно. — говорит он, окинув меня взглядом с головы до пят. — Какая честь. Не правда ли, прибой меняется так неожиданно… еще недавно это я должен был арестовать тебя. А сейчас уже ты пытаешься вывезти меня из столицы. Как причудлива судьба.

— В самом деле. — киваю я. — Впрочем не этой недалекой девушке рассуждать о воле богов-ками. У меня простая задача, Ваше Высочество, вывезти вас из этого города пока не стало слишком поздно, пожалуйста не усложняйте ее. Если вы сядете в паланкин завтра с утра, то к вечеру мы уже будем далеко от дыма над горой Торибэ.

— Дым летних воспоминаний… — вздыхает Принц Рэндзи. — Кажется такова тема следующего поэтического турнира Рэнки? А что если я — не хочу оказаться вдалеке от этого дыма? Что если я хочу наконец вдохнуть его полной грудью, уважаемая Аяко-доно, прозванная Смертноносной?

— Вам еще рано дышать смертным дымом, поверьте мне, Рэндзи-одзисама. — кланяюсь я, про себя отметив что о переносе поэтического конкурса на неделю даже тут уже знают. Все-таки для сплетен даже тюремные стены не помеха. — Столь благородному и…

— Прекрати, Аяко-доно. — морщится он. — Тебе не идет. Ты не похожа на остальных, ты же Первая Похабница Хэйан-кё. Я хочу слышать от тебя правду и ничего кроме правды, Детоубийца.

— Вот как. — выпрямляюсь