Тень террасы кипарисов - Виталий Хонихоев

— Но а я тут каким образом?

— Если ты будешь во главе отряда с поручением, то вызов сперва нужно будет бросить тебе. — терпеливо объясняет Ичи. — Вернее, ты так сделаешь. Скажешь, что это твое поручение и откажешься отступить в сторону. А тебе вызов никто не бросит — после случившегося.

— Почему это? Буси, то есть самураи — не боятся смерти, я тоже не могу одолеть пять сотен…

— Буси не боятся смерти. Они боятся позора.

— Но…

— Никто не захочет сражаться с той, кто оставляет своих противников опозоренными. — Ичи закрывает глаза и откидывается назад, опираясь спиной на подложенную Ни мягкую подушку. Некоторое время сидит так молча. Я смотрю на ее бледное лицо под слоем рисовой пудры, на маленькую синюю жилку, бьющуюся у виска. Позор? Все, кто выходил на поединок со мной — опозорены? Разве позорно биться против женщины? В свое время была Томоэ Годзэн, в этой стране есть женщины-воительницы, их называют онна-бугэйся… однако действительно, в свое время Томоэ Горзэн запретили участвовать в последнем бою, потому что «умереть вместе с женщиной — позорно», бред какой. А умереть от ее руки в бою? Нет, не в этом дело, тем более что я подозреваю, что муж Томоэ отослал ее просто потому, что не хотел, чтобы она умерла. Господин Суруга, Одноглазый Демон и юный мастер Юкитака — их смерти были позорными? Сякухати сказал же что «нет более позора на роде Саэка», когда Юкитаки… стоп. Получается потому он и убил сам себя, что был опозорен? Чем? Тем что я его так легко одолела? Ничего не понимаю…

— Видно, что твой отец не был буси, а был архивариусом. — кивает Ни, глядя на меня. — Даже я и то понимаю. Ты тоже однажды поймешь. В любом случае сейчас во всей столице вряд ли найдется самурай, который рискнет бросить тебе вызов. Вы с Сякухати этого же и добивались? — она наклоняет голову набок. — Смерть юного Саэки-но Юкитаки должна была показать, что лучше с тобой не связываться… это как в грязи изваляться. Убить тебя могут, но бросить вызов вряд ли. А с момента как ты станешь командующей конвоем — возможно либо сражение, либо дуэль, никак иначе. Сражение невозможно, потому что Тайра и Кикути союзники… а дуэль неприемлема из-за твоей репутации.

— Все-таки вы страшные люди… — говорю я, отставляя чашку с недопитым чаем. — Пожалуй мне пора к себе в павильон, моя химэ меня заждалась. — я бросаю быстрый взгляд на Ичи, которая сидит с закрытыми глазами и молчит. Думаю о том, что господин Суруга согласился в тот раз на дуэль со мной только потому, что Мамочка подтвердила, что, победив меня он получит земли Такэда, ведь единственный Такэда тогда лежал со стрелой в голове, никто и подумать не мог что он жив. Дуэль со мной для Суруги была приманкой, легкая победа над слабой женщиной, титул, смена рода, земли Такэда, богатства, поместье и все остальное. А опозоренным он стал после смерти от моей руки… нет, стоп. Его же убил Одноглазый, стрелой в затылок… мне надо было потянуть время а потому я ранила его в локтевые суставы, туда где брони не было. И я собиралась тянуть время, но все поняли это как пытку, как то, что я наслаждаюсь болью и унижением своего противника… может в этом дело? Именно с того момента Господин Сякухати вокруг меня облизывается, считает, что мы родственные души, нет, он определенно садист.

Одноглазый согласился на дуэль со мной, потому что ему нужно было скрыть тот факт что он собственного командира в затылок стрелой убил. Соответственно ему и терять сильно нечего было, все равно помирать… победил бы он в поединке со мной, так его Алый Великан Мицусада дубиной в лепешку превратил… ай, ладно, не понимаю я ничего в этом кодексе воинов, не буду и лезть. Какой из меня воин к черту… лично я себя больше прагматичной девушкой считаю. Что нужно делать для выживания и процветания — то и буду делать.

— Спасибо за гостеприимство. — кланяюсь я. Ичи открывает глаза и встречается со мной взглядом.

— Ханами верни. — говорит она. — Где эта бездельница?

— Разве я сторож сестре своей? — сухо цитирую библейские слова в ответ. — И потом, ты же спишь плохо, когда она у вас в павильоне ночует.

— Я теперь всегда плохо сплю, Сан-сан. А Ханами верни. Она на службе у Императрицы.

— Как ты там в тот раз сказала? Все мы служим Императору, но это не мешает нам друг друга убивать. — говорю я, одергивая свои одеяния.

— Я так не говорила. — наклоняет голову Ичи.

— А. Точно. Это Господин Сякухати сказал.

— Слушай, Сан-сан, у меня сейчас в голове будто черти в барабаны бьют. Не пудри мне мозги, увидишь Ханами — скажи ей что ее прежняя комната ждет ее. И что у меня для нее задание. И что она служит Императрице, а не мне и не тебе. И что если она не будет делать то, что сказано, то ее ожидают… последствия. — Ичи массирует виски кончиками пальцев. — Так ей и скажи — последствия.

— Ты же знаешь, что она — глухонемая, верно? — интересуюсь я у нее.

— Вот не надо мне тут. — вздыхает Ичи. — Вы как-то с ней общий язык нашли, я же вижу. Ну не скажи, объясни знаками, нарисуй на бумаге, передай мысли, неважно. Она мне нужна еще вчера, а ее нет. Это не моя воля, Сан-сан, кто же в здравом уме с ней связываться будет? Будь моя воля я бы от нее подальше держалась, у меня от нее мурашки по коже… но работа есть работа. Думаешь мне охота всем этим заниматься? Ты знаешь, что только за вчерашний день во Внутренних Покоях трех служанок казнили?

— За что? — останавливаюсь я. Когда-то и я была служанкой… и кто их казнил? Как? Раньше душили шелковым шнуром, раньше это делала именно Ханами, а кто сейчас? Получается просто головы срубили?

— Говорят яд нашли. — Ичи поводит плечами. — А может надо было верных людей из окружения Рэнки убрать, вот и нашли повод. Понимаешь, Сан-сан? Я не Мамочка, я ничего не контролирую и ничего