Волны судьбы и таинственная академия - Мария Сухова

— Наоборот, всё чудесно, — заулыбалась женщина. — Сможешь отвести её в общежитие? Я дам с собой несколько флакончиков. Один пусть выпьет через час, другой — вечером перед сном.

И последнее, Макс, — прошептала женщина парню уже на ухо, так тихо, что Анна едва расслышала эти слова. — Хватит тянуть время. Если нравится девушка, то действуй. Сейчас кажется, что вся жизнь впереди. А потом что‑то случается, и всё идёт наперекосяк. Как у её бедной мамы. Тот, кто её любил, не смог её уберечь. Но ты уже знаешь, что происходит. Так что… Сейчас всё в твоих руках.

Глава 47. Тайна желтого блокнота

Макс осторожно довёл Анну до её комнаты и бережно помог устроиться в постели, поправляя подушку так, будто боялся причинить ей хоть малейшую боль.

— Макс, спасибо тебе за всё… Ты можешь идти, — прошептала Анна, пытаясь выдавить улыбку. Но улыбка вышла кривой, и от этого Анне стало ещё горче: будто она и тут не справилась, даже с такой простой вещью, как благодарная улыбка. Сердце колотилось где‑то у самого горла, а в груди всё сжималось от его близости — от того, как он не отводил взгляда, как будто действительно видел её, всю, до самого дна, где прятались и страх, и нелепая, стыдная надежда. Ей нельзя влюбляться. Она его не любит. Но почему тогда хочется просто опустить плечи, перестать держать эту вечную оборону и утонуть в его объятиях, хотя бы на одну минуту?

— Нет уж, останусь, пока не придёт твоя сестра. Вдруг тебе хуже станет, — ответил он спокойно, и в этом спокойствии была такая надёжность, что Анне захотелось заплакать. Не от боли, а от того, что кто‑то просто решил остаться.

Анна опустила глаза, пряча взгляд. Ей казалось, что если он посмотрит чуть пристальнее, то увидит, как она разваливается на части. И что самое страшное — он не отвернётся. Он останется, будет смотреть, будет пытаться помочь, а она всё равно ничего не сможет сделать правильно: ни магию удержать, ни слова подобрать, ни чувства спрятать.

— Мне уже лучше, — тихо сказала она, стараясь говорить ровно, но голос всё равно дрогнул. И от этого дрожания ей стало стыдно: как будто она выставляла напоказ свою слабость.

Макс хмыкнул, но в этом звуке не было насмешки — скорее усталое понимание, будто он знал, что она врёт, но не собирался её за это наказывать.

— Кто‑то говорил, что мы должны быть честными друг с другом.

Анна вспыхнула, краска залила щёки, и ей захотелось провалиться сквозь землю. Она чувствовала себя неуклюжей, неловкой, такой далёкой от той уверенной девушки, какой хотела казаться.

— Тогда скажи, что тебе сказала врач перед тем, как мы ушли? Я не услышала, — выпалила она, хватаясь за этот вопрос как за спасительную соломинку. Пусть лучше они говорят про врача, про магию, про что угодно, лишь бы не про то, что творится у неё внутри.

— Только если ты расскажешь, почему боишься заводить отношения с противоположным полом, — спокойно парировал Макс, глядя на неё так прямо, что спрятаться было негде.

— Ну, Макс… — она почти застонала от смущения, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел. — Ладно, можешь не отвечать.

Она резко отвернулась к стене, уткнулась лбом в холодную поверхность, будто ища у неё опоры, которой не было в ней самой. В комнате стало тихо, и эта тишина давила, звенела в ушах, и Анне казалось, что он слышит даже то, о чём она не говорит: о том, как страшно надеяться и каждый раз обжигаться; о том, что она устала быть «не такой», как все; о том, что её магия — не дар, а проклятие, которое делает её чужой даже среди своих.

Макс не стал настаивать. Вместо этого он тихо прошёлся по комнате, рассматривая рисунки на полке. Он брал листочки по одному, вглядывался в линии, в штрихи, в те мелочи, которые Анна вкладывала в каждый портрет, сама того не замечая. Его взгляд задержался на портретах — на нём самом, на её маме… В этих линиях было столько тепла, столько невысказанной нежности, что у него на мгновение перехватило дыхание.

— А ты отлично рисуешь, — сказал он просто, без пафоса, без лишних слов.

Анна резко подскочила с кровати, будто её ударило током.

— Эй! Я тебе не разрешала трогать мои листы! И вообще, с чего ты взял, что это я рисовала? Может, это Ксюша?

Макс чуть приподнял бровь, спокойно, почти устало:

— А почему тогда Ксюша меня рисует, она же меня терпеть не может! Вот те рисунки — он показал на другую полку, — по‑любому Ксюша рисовала. Тут рыцари, драконы, экшен такой.

Анна замерла, пойманная на собственной лжи, и почувствовала, как к горлу подступает ком. Ей хотелось кричать, что это не важно, что всё это ерунда, что пусть он просто уйдёт и оставит её в покое, чтобы она могла сползти по стене и дать волю слезам, которые жгли глаза. Но вместо этого она только крепче сжала край одеяла и глухо бросила:

— Ладно, смотри, только жёлтый блокнот не трогай!

Макс замер, взгляд его зацепился за ярко‑жёлтый уголок, выглядывающий из‑под стопки бумаг. В нём что‑то шевельнулось — не просто любопытство, а странное, острое предчувствие, будто за этой обложкой скрывалась не просто тетрадь, а целая вселенная, которую он не имел права открывать.

— Можешь сходить на кухню, воды в чайник набрать? — тихо попросила Анна, и в этой просьбе было столько усталости, что он сразу кивнул, не задавая вопросов.

— Конечно! — он вышел из комнаты, стараясь двигаться спокойно, хотя внутри всё ещё гудело от напряжения.

А когда вернулся, блокнота на месте уже не было. Он оглядел комнату, задержал взгляд на смятом одеяле, на подушке… и понял. Любопытство царапнуло где‑то под рёбрами, но он тут же одёрнул себя: «Не надо. Если она не хочет, чтобы я видел — значит, не надо». Но мысль всё равно крутилась в голове, упрямая, назойливая: «Я всё равно узнаю. Когда‑нибудь она сама расскажет».

Анна достала пряники и протянула ему, пальцы её слегка дрожали.

— Давно ничего не пекла, — вздохнула она, и этот вздох был таким тяжёлым,