Волны судьбы и таинственная академия - Мария Сухова

— Аня! — вскрикнула Ксюша, и этот крик был не просто зовом — это был вопль отчаяния, мольба ко всем возможным силам: «Только не это. Пожалуйста, не забирайте её». Она хотела броситься к сестре, обнять, прижать к себе, отогреть своим теплом, но боялась сделать лишнее движение, боялась, что любое прикосновение сейчас только навредит. Её ногти впились в собственные ладони, оставляя полумесяцы на коже, но она даже не почувствовала боли — всё заглушал страх.

В комнату прибежали классная руководительница и врач. Они метались вокруг Ани, делали какие‑то жесты, пытались нащупать пульс, разводили руками, и в их глазах Ксюша читала то, чего боялась больше всего, — беспомощность. Классная руководительница шептала что‑то успокаивающее, но голос у неё дрожал, и слова звучали не как утешение, а как попытка самой поверить в то, что всё будет хорошо. Врач прижимал пальцы к шее Ани, хмурился, снова проверял, снова хмурился, и эта повторяющаяся тишина была страшнее любого крика. Затем в коридоре начали собираться профессора, их голоса сливались в глухой, тревожный гул, похожий на рокот далёкого шторма. Кто‑то шептал о необходимости вызвать Морозова, но ему ответили, что тот уехал на конференцию, и от этой фразы у Ксюши всё внутри похолодело: как так, когда Ане так нужна помощь, самого сильного мага нет рядом?

Макс, не теряя времени, достал свой телефон и набрал какой‑то номер. Его движения были резкими, но точными — никакой паники, только холодная сосредоточенность человека, который знает: сейчас нельзя дрогнуть. Он говорил коротко, рублеными фразами, не тратя слов, и в его голосе слышалась та самая уверенность, которая иногда пугает, потому что она означает, что человек уже видел подобное и знает, насколько всё серьёзно.

Через несколько минут в комнату вошёл высокий мужчина с большими серыми глазами. В его взгляде читалась одновременно доброта и строгость, и от одного этого взгляда шум в комнате будто стих, а воздух стал гуще, тяжелее, как перед грозой. На нём был длинный плащ тёмно‑серого цвета, на воротнике которого поблёскивали крошечные кристаллики — будто он только что прошёл сквозь ледяной вихрь и принёс с собой его остатки.

— Всем выйти, — приказал он тихим голосом, но все тут же послушались, даже не пытаясь спорить. Слова прозвучали не как просьба, а как непреложный закон, которому невозможно не подчиниться. Он подошёл к Ане, не торопясь, будто каждое движение было выверено годами практики, и положил ладонь ей на лоб. Свет от его руки был не тёплым, как у Макса, а холодным, серебристо‑голубым, похожим на лунный свет, собранный в одну точку. Иней на полу начал медленно таять, не превращаясь в воду, а словно растворяясь в воздухе, и комната будто вздохнула свободнее.

В коридоре Макс пытался успокоить Ксюшу, но сам он уже едва держался. Его кожа приобрела сероватый оттенок, движения стали вялыми, будто кто‑то выкручивал из него последние капли сил. Ксюша смотрела на него и чувствовала, как к горлу подступает ком: он отдал Ане почти всю свою энергию, пытался удержать её на краю, и теперь сам балансировал на грани. На его рубашке проступили тёмные пятна пота, а пальцы мелко подрагивали, когда он пытался взять Ксюшу за руку, чтобы хоть как‑то её поддержать.

В этот момент прибежал Виктор Сергеевич:

— Что произошло? — прорычал он, и его голос прогремел, как раскат грома. Он обвёл комнату тяжёлым взглядом и остановился на Максе. — Макс, это опять твои проделки?

Макс побледнел, его плечи опустились, и он сполз по стенке вниз, словно из него выдернули стержень. К нему тут же подбежала женщина‑врач, присела рядом, быстро проверила пульс и покачала головой:

— Он отдал замерзающей всю свою энергию. Ему нужно время на восстановление.

Виктор Сергеевич и ещё один профессор аккуратно взяли Макса и унесли его, а Ксюша осталась стоять посреди комнаты, чувствуя себя крошечной и беспомощной, как ребёнок, потерявшийся в огромном, холодном мире. Она прижималась к стене, будто та могла удержать её, не дать упасть. Время тянулось бесконечно, растягиваясь в тягучую, мучительную вечность. Каждая секунда казалась часом, каждый вдох — слишком громким, слишком резким в этой звенящей тишине. Ксюша ловила себя на том, что считает удары своего сердца, чтобы не сойти с ума: раз, два, три… Только бы Аня дышала. Только бы этот звук, тихий и слабый, но такой драгоценный, не прекращался.

Наконец профессор вышел из комнаты. Его лицо было спокойным, но в уголках глаз залегли тени, будто он только что прошёл сквозь бурю и чудом остался цел.

— С ней всё будет в порядке, — его голос звучал уверенно, ровно, и Ксюша цеплялась за эти слова, как за спасательный круг. — До утра её лучше не беспокоить.

Он протянул Ксюше визитку:

— Если возникнут проблемы, звоните. В любое время.

Профессор посмотрел на девушку так пронзительно, что она почувствовала себя обнажённой перед его взглядом — будто он видел все её страхи и сомнения. В его глазах была не просто усталость — в них была тяжесть ответственности, которую он нёс годами, и от этого Ксюше стало чуть спокойнее: раз такой человек сказал, что Аня будет в порядке, значит, так и будет.

Не проронив больше ни слова, он исчез так же внезапно, как и появился, оставив после себя только лёгкий запах озона и ощущение, что мир на секунду стал чуть надёжнее. Дверь за ним тихо щёлкнула, и этот звук прозвучал как печать, запечатавшая комнату в хрупком, но спасительном покое.

Ксюша тихо зашла в комнату, прислушиваясь к дыханию сестры. Этот тихий, едва уловимый звук был сейчас самым важным в мире. Она села в кресло, подтянула колени к груди и обхватила их руками, будто пытаясь удержать в себе хоть немного тепла. Пальцы всё ещё сжимали таинственную визитку, и Ксюша то и дело проводила по ней большим пальцем, ощупывая каждую букву, каждую неровность, словно это был талисман, который не даст беде вернуться. На бумаге едва заметно поблёскивал тонкий узор — будто тиснение было сделано не чернилами, а мельчайшими кристаллами льда, которые таяли от тепла её руки.

Она вгляделась в надпись, будто пыталась выжать из этих букв хоть каплю уверенности: «Александр Александрович Морозов». Имя легло на слух тяжело и в то же время надёжно — словно за ним стояла целая стена из опыта и силы, способная заслонить их