Как сделать бандита честным человеком - Ася Любич

— Не разочаруй меня, Владимировна. Слышишь? Только попробуй.

— Я не могу этого обещать, — медленно отвечаю я, глядя в темноту коридора и чувствуя, как ледяной сквозняк тянет по босым ступням. — Я даже не знаю, чего конкретно вы… ты ждешь от меня.

— Чтобы ты не оказалась очередной лживой тварью.

Трубка коротко пикает и обрывается гудками. Я так и сижу на холодном полу, прижимая эту молчащую теперь трубку к уху, пока гудки не начинают резать слух, и только тогда заставляю себя подняться и повесить её на рычаг.

В комнате отец снова кашляет — глухо, протяжно — и на секунду я замираю у его двери, вслушиваясь, не проснулся ли. Тихо. Я на цыпочках возвращаюсь к себе, забираюсь под колючее суконное одеяло и лежу, уставившись в потолок, где лунный свет через щель занавески чертит косую полосу.

Лживая тварь.

Слово крутится в голове, царапает изнутри, не отпускает. И самое обидное — я ведь правда ни разу ему не соврала. Ни разу. На все его вопросы — в лоб, без экивоков — отвечала честно, как бы больно мне самой это ни было.

Но разве в этом дело?

Я лгу каждый раз, когда швыряю трубку в приступе притворного возмущения, а сама потом полночи не могу заснуть, прокручивая в голове каждое его слово. Лгу, когда при встрече отворачиваюсь, будто он мне противен, а сердце в этот момент колотится так, что кажется — вот-вот выскочит. Лгу самой себе, называя это ненавистью, хотя давно понимаю: то, что во мне сейчас происходит, никакой ненавистью не назовёшь.

Я хочу его.

Вот в чём вся мерзкая, стыдная правда, которую я не решаюсь произнести даже в мыслях, только сейчас, ночью, в темноте, когда никто не видит.

Хочу — и от этого противна сама себе едва ли не больше, чем от его слов про «выебал бы силой».

Может, Слава и прав. Может, я и есть самая лживая тварь на свете — потому что вру не словами. Я вру самой своей жизнью, которая упрямо тянется не туда, куда должна бы.

С этой мыслью, тяжёлой и горькой, я наконец проваливаюсь в зыбкий, тревожный сон.

Глава 39.

Глава 39.

Просыпаюсь рывком, будто меня толкнули в плечо, хотя в квартире тихо — только отец сипло дышит через стену да капает вода из плохо закрученного крана на кухне. За окном ещё не рассвело толком, небо серое, тяжёлое, обычное питерское ноябрьское месиво.

Лежу с минуту, глядя в потолок, и странно — вся ночная муть, весь этот стыд из-за собственных мыслей о Славе вдруг куда-то оседает, как гуща на дне стакана.

Остаётся только одно, ясное и твёрдое: хватит.

Хватит вранья самой себе, хватит этой игры в ледяную королеву, хватит притворяться, что не чувствую того, что чувствую.

Он вчера орал в трубку про лживых тварей — да пожалуйста, Вячеслав Борисович.

Сегодня вы получите правду, целиком, без прикрас. Хуже, чем есть, уже не будет. Пусть сам потом думает, что с этим со всем делать. Может быть потом мне будет проще уйти от него, устроиться на приличную работу. Забыть его…

Он хочет правды? Он ее получит.

С этой мыслью встаю, одеваюсь — серый костюм, привычная броня, — и иду на кухню, где отец уже сидит с чаем, баюкая больную ногу под столом.

— Доброе, пап.

— Доброе, — он щурится на меня поверх кружки. — Ты выглядишь какой – то прям решительной.

— Обычная я, — говорю машинально, наливая себе чай.

К восьми выхожу во двор, зябко кутаясь в пальто. «Волги» нет. Обычное место у арки — пустое, только лужа подмерзает у бордюра. Жду пять минут, десять, притопывая от холода.

Звоню в клуб с телефона-автомата на углу — трубку долго не берут, потом какая-то заспанная девица мычит, что Паши не видела и вообще у неё смена только с обеда.

Пробую номер Толика — гудки в пустоту.

Внутри что-то неприятно екает.

За те месяцы, что я работаю такого не было ни разу.

Слава может быть каким угодно чудовищем, но в организационных вопросах — как часы. Если машины нет, значит, что-то не так.

Или — мелькает трезвая, злая мысль — он специально. Наказывает.

Опаздывать не хочу, поэтому, продрогнув окончательно, поднимаю руку на дороге. Через минуту тормозит потрёпанная «шестёрка», за рулём — мужчина лет сорока, в простой тёмной куртке, ничего примечательного, разве что слишком прямая спина для частника и слишком спокойные, ничего не выражающие глаза.

— Куда, красавица?

Называю адрес офиса.

Он кивает, трогается с места, и всю дорогу молчит — до того самого момента, когда я, разморённая теплом печки после уличного холода, роняю голову к стеклу и почти забываюсь.

— Не выспались? — голос ровный, без всякого таксистского панибратства. — Ночной звонок в третьем часу — не самый крепкий сон располагает.

Я вздрагиваю, выпрямляюсь.

— Что, простите?

— Простите, — легко соглашается он, не отрывая взгляда от дороги. — Профессиональная деформация. Много знаю о людях, которых вожу.

Рука сама тянется к ручке двери — глупый, детский жест, машина же едет, — но он, не оборачиваясь, роняет:

— Не советую. Мы на мосту, а плавать в такую погоду вредно для здоровья. Да и незачем. Я не причиню вам вреда, Вера Владимировна.

От того, как спокойно, без нажима звучит моё полное имя в устах чужого человека, по спине пробегает настоящий, ледяной холод — не тот, уличный.

— Кто вы? Что вам нужно? Вы знаете на кого я работаю?

Он на секунду отрывает одну руку от руля, достаёт из внутреннего кармана куртки красную книжицу и на мгновение раскрывает её так, чтобы я успела прочитать. Романов Игорь Сергеевич. Майор. Три буквы под фотографией, от которых у любого человека в этом городе холодеет в животе.

— Можно просто Романов, — говорит он, убирая удостоверение обратно, будто ничего не произошло. — И не надо так бледнеть. Я, собственно, за этим и подсел — поговорить по-человечески, без протоколов и повесток.

— О чём нам с вами говорить?

— О том, что вы, Вера Владимировна, отлично делаете свою работу, а еще умеете решать конфликты. Отличный талант. Очень нам полезный, — он усмехается уголком рта, и в этой усмешке нет ни капли той наглой,