Как сделать бандита честным человеком - Ася Любич

Я качаю головой. Волосы липнут к вискам. Внутри всё ещё пульсирует после срыва, и именно поэтому страшно: если сейчас сесть к нему домой, если снова окажусь в замкнутом пространстве, где его руки знают, куда жать, — я не выдержу. Упаду окончательно. И уже не встану той Верой, которой нужна дистанция.

— У меня месячные, — говорю быстро, почти сбивчиво. — И живот сильно болит в такие дни. Мы же можем чуть позже вернуться к этому разговору?

Пауза. Длинная. Он смотрит так, будто взвешивает каждую складку на моём лице.

— Вера…

— Я не вру! — срывается громче, отчаяннее, чем хотела. Соседи могли бы услышать, двор мог бы услышать — плевать. Главное — оттянуть падение хоть на одну ночь. — Не вру…

Челюсть у него снова каменеет. Взгляд скользит по моим ногам, по лохмотьям капрона, по тому, как я прижимаю сумку к животу, будто это щит. Потом он коротко выдыхает — зло, устало, с тем остатком самообладания, которого после клуба почти не осталось.

— Ясно. Ладно. Садись, а то простудишь дырку свою.

Слова грубые, но в них нет той чёрной ярости, что была с Колей. Есть раздражение и странная, опасная уступка. Я забираюсь обратно в салон на трясущихся ногах. Дверь захлопывается. Замок не щёлкает — он больше не запирает. Едем.

Я прижимаюсь к своей двери всем боком. Колени сведены. Руки на сумке. Каждый раз, когда его ладонь срывается с руля в мою сторону, я чуть заметно отодвигаюсь. Он это видит. Не комментирует. Только сжимает руль так, что костяшки белеют, и смотрит на дорогу, как на врага.

Город возвращается знакомыми кварталами. Фонари. Подъезд. Тот самый, где меня знают как тихую соседку в пальто, а не как женщину с мокрыми колготками и чужим запахом на коже.

Машина едва успевает остановиться.

Я вылетаю пулей. Даже «спасибо» не успевает сформироваться. Даже взгляда через плечо нет. Холод лестницы, запах сырого бетона, дрожащие пальцы на ключе. Дверь подъезда хлопает за спиной — и только тогда я прислоняюсь лбом к стене, зажмуриваюсь и долго, мелко дышу, слушая, как за стеклом ещё несколько секунд стоит его мотор, будто он ждёт, что я выйду обратно.

Не выхожу.

В квартире темно. Шубка падает в прихожей комом. Юбка, блузка, лохмотья капрона — всё это вдруг кажется чужой одеждой. В зеркале чужое лицо: рот припухший, глаза широкие, на шее след, который оставил не поцелуй, а метка.

Глава 42.

Глава 42.

Стою в прихожей, обнимая себя руками, и понимаю: я была в шаге. В одном коротком, глупом шаге от того, чтобы утонуть в нём окончательно. Ещё пять минут в той машине — и я бы уже не сумела вынырнуть. Не хотела бы выныривать.

Руки трясутся — то ли от холода, который ещё не выветрился из тела, то ли от того, другого озноба, который начинается глубже кожи. Я смотрю на свои пальцы в темноте прихожей и не узнаю их — те самые пальцы, которые совсем недавно вцеплялись в его запястье, в его волосы, в его плечо.

Нам нельзя. Просто нельзя, и точка. Он мой начальник, а я — единственная, кто держит его бумаги в порядке и не даёт всей этой конструкции рассыпаться. Стоит нам скатиться в постель по-настоящему — и всё, что я строила, разлетится на осколки быстрее, чем я успею произнести его имя без дрожи.

Мысль о работе немного отрезвляет, возвращает воздуху привычную плотность. Я делаю глубокий вдох, будто ныряю, и наконец, нащупываю выключатель.

Из кухни выходит мама, - с чашкой чая в руках, — и сразу останавливается, увидев меня. Пар от чашки поднимается тонкой струйкой между нами, и она смотрит на меня, не мигая, изучая моё лицо, будто читает там что-то написанное чужим почерком.

— Вера? Что случилось?

Она спрашивает так же, как спрашивала в детстве, когда я приходила домой в слезах после очередной несправедливости во дворе. От этого спокойствия почему-то хочется разрыдаться ещё сильнее.

Я качаю головой и иду мимо неё к ванной комнате — не хочу ничего объяснять, не сегодня, — но мама успевает поймать меня за локоть.

— Стой. Я же тебе говорила. Такой, как твой Слава, не остановится сам. Будет наседать снова и снова, пока ты не сдашься.

Слова падают точно в цель, и я вздрагиваю — не потому что мама злится, а потому что она, как всегда, права раньше, чем я успеваю сама себе в этом признаться.

— А что мне делать? — вырываю руку, чувствуя, как к горлу подкатывает что-то горячее и злое. — Я не могу потерять эту работу. Только не сейчас, когда всё только-только начало складываться.

В горле стоит ком — от усталости, от злости на саму себя, от того, что даже сейчас, вырываясь, я всё ещё чувствую на губах вкус его поцелуя.

Мама молчит секунду, разглядывая меня так, будто видит насквозь — и мою растрёпанную причёску, и то, что происходило в машине, и то, что я сама себе боюсь признать. Она ставит чашку на тумбочку в прихожей — аккуратно, без стука, — и складывает руки на груди, как делает всегда, когда решение уже принято и осталось только его озвучить.

— Жени его.

— Что? Я не выйду за него замуж!

Я даже смеюсь — коротко, нервно, не веря, что расслышала правильно.

— Найди ему невесту, — говорит она, будто речь о списке покупок. — Не девку на одну ночь — а настоящий клад. Такую, которую он захочет себе. С отцом, у которого есть привилегии, за которыми Слава сам погонится. Такие, как он, никогда не променяют власть на любовь. Дай ему то, что важнее.

Пока она говорит, я стою неподвижно, и с каждым её словом внутри что-то распутывается — узел, который затягивался последние месяцы, вдруг начинает поддаваться.

Я смотрю на неё — и вдруг чувствую, как внутри что-то отпускает, будто кто-то наконец открыл окно в комнате, где давно нечем было дышать.

— Мам, это же гениально!

Она улыбается — устало, но с той хитрецой, которая всегда появляется у неё, когда она уверена в своей правоте, — целует меня в лоб и уходит к себе, оставляя пустую чашку на подоконнике. Слышу, как в её комнате щёлкает выключатель настольной лампы, потом тихо скрипит