Как сделать бандита честным человеком - Ася Любич

— Ты знала, что у меня на твою умную болтовню с первого дня встаёт член? — шепчет он, притягивая мою руку к себе. Я вырываюсь, качаю головой, но пальцы уже не слушаются меня так, как должны бы.

— Слава… — почти плачу я. — Пожалуйста, не надо всё портить.

— Мы ничего не испортим, Верка, — его голос опускается ещё ниже, одна рука стягивает с меня шубу, вторая зарывается в волосы на затылке. — Мы только сделаем наши рабочие отношения… ярче.

Я хочу напомнить про уговор, про тот самый первый день, когда мы оба поклялись держать дистанцию, — но губы его уже накрывают мои, и все слова разом теряют смысл.

Сначала я сопротивляюсь по инерции, потом сдаюсь — постыдно, жадно, отвечая на поцелуй так, будто ждала этого дольше, чем готова была себе признаться.

Тесный салон машины пахнет его одеколоном, так сильно, что кружится голова. А может это его запах, запах его кожи, которая так близко сейчас.

Где-то на дне сознания ещё бьётся мысль — про Колю с перебинтованной рукой, про то, что завтра придётся объясняться, про всё, что я теряю прямо сейчас.

Но все равно позволяю себя поцеловать.

Поцелуй не остаётся поцелуем.

Он становится чем-то тяжёлым и жадным ещё до того, как я успеваю понять, что сдалась.

Губы Славы жёсткие, горячие, с привкусом коньяка и лимона.

Он целует не как человек, который просит. Целует как человек, который давно заявил свои права.

Мужская ладонь ложится мне на грудь поверх блузки. Пальцы сжимают, находят контур соска сквозь тонкую ткань, и я вздрагиваю так резко, что затылком стукаюсь о подголовник.

Вторая рука уже в волосах, тянет голову назад, открывая шею. Он отрывается от губ только затем, чтобы провести языком по линии челюсти, и шепчет прямо в кожу:

— Смотри на меня.

Я смотрю.

Глаза у него чёрные, пьяные и ясные одновременно. В них нет извинения за Колю. Нет сомнения. Есть только я — раскрасневшаяся, с растрёпанной причёской и с попытками прийти в себя.

Большой палец давит на нижнюю губу, заставляет открыть рот.

Он входит медленно, почти ласково.

Солёный вкус его кожи сводит с ума.

Я инстинктивно прикусываю — не сильно, но достаточно, чтобы он тихо выдохнул сквозь зубы и ещё сильнее сжал грудь.

— Вот так, Верка… — голос садится, становится хриплым. — Кусай. Потом разрешу конец мой так же прикусить.

Глава 41.

Глава 41.

Его вторая рука скользит вниз по животу, собирает юбку в кулак, задирает её до бедра.

Слава гладит не между ног сразу, а сначала внутреннюю сторону бедра, медленно, будто даёт мне шанс оттолкнуть. Я не отталкиваю.

Пальцы находят кружевной край, затем саму ткань капрона. Он давит прямо туда, где уже мокро, и ведёт вверх-вниз коротким, точным движением, не отводя взгляда.

Смотрит, как у меня дрожат ресницы. Смотрит, как я забываю закрыть рот вокруг его пальца.

Мысль про Колю ещё где-то есть — тупая, далёкая, как чужой голос за стеной. Мысль про завтра, про отчёт, про уговор «не портить» — тоже. Но они тонут.

Я уже не соображаю, в какой машине сижу и почему не могу остановиться. Тело отвечает раньше головы: бёдра сами подаются навстречу ладони, зубы снова смыкаются на его пальце, тихий звук вырывается из горла само собой.

Слава наклоняется ближе, почти касается лбом моего лба. Дышит тяжело.

— Какая ты мокренькая, Верка… Хочу попробовать тебя на вкус…

Вторая рука не уходит с груди — мнёт, гладит, находит затвердевший сосок сквозь блузку и катает его между пальцами, пока нижняя ладонь всё увереннее трёт мокрый капрон.

Слава срывается без предупреждения.

Не нарастает красиво, не даёт мне времени собраться или отвернуться.

Просто в какой-то миг его большой палец проходит по бугорку чуть жёстче, чуть быстрее — и тело отвечает само, предательски, целиком. Волна бьёт снизу вверх так сильно, что я выгибаюсь на сиденье, вцепляюсь в его руку уже не чтобы остановить, а чтобы не утонуть.

Я кусаю собственную губу, стону в голос. Ноги трясутся. Капрон липнет к бедру.

Внутри всё пульсирует так жарко, что стыдно даже дышать.

Я прячу лицо у него в плече, в грубой ткани пиджака, в запахе одеколона и злости, и всё равно чувствую, как он смотрит сверху вниз — не отпускает взглядом даже сейчас, когда я мокрая, ласкаемая его пальцами, с юбкой у пояса и именем, которое больше не звучит как броня.

— Слава, боже… Как приятно…

— Вот так, — низко, почти спокойно. Только голос сел. — Покажи свой оргазм малышка.

Пальцы замедляются, но не убираются. Гладят уже мягче, собирая то, что осталось после срыва, будто проверяют: живая, его, не убежала.

Я качаю головой снова — уже слабо, без силы.

Слёзы жгут веки не от боли. От того, как легко всё это случилось. От того, что я кончила с ним.

Он не даёт тишине затянуться.

Пока я ещё дрожу, пока дыхание не выровнялось, Слава берёт мою руку — ту самую, которой я вцеплялась в его запястье, — и резко тянет вниз. Не спрашивает. Не предупреждает.

Просто направляет под пряжку, под ткань брюк.

Пальцы натыкаются на что-то горячее и крупное.

Живое. Твёрдое. Чужое до головокружения — и живое, пульсирующее под ладонью.

Это же… Бог мой!

Мир на секунду останавливается.

Это что сейчас было.

Его… половой орган. Не намёк. Не взгляд. Не пальцы между ног.

Вот это — настоящее, тяжёлое, пульсирующее под ладонью, и он хочет это засунуть в меня.

Я одергиваю ладонь так резко, что ногти царапают его запястье.

Вскрикиваю — коротко, испуганно, совсем не так, как стонала только что. Дверь поддаётся с первого удара. Холод улицы бьёт в лицо, в голые бёдра, в порванный капрон. Я буквально вываливаюсь на асфальт, хватаюсь за крыло машины, чтобы не упасть, и стою, согнувшись, будто меня ударили под дых.

— Верка, ты чего…

Голос сзади хриплый, раздражённый и ещё полный того же голода. Дверь со стороны водителя хлопает. Шаги. Он обходит капот.

— Ничего, — выдыхаю, не поднимая глаз. Ветер лезет под юбку, стыдно и холодно. — Просто отвези меня домой. Домой хочу.

— Вер, херню несёшь. — Слава останавливается в шаге. Пиджак нараспашку, галстук так и висит криво, глаза всё ещё чёрные. —