Мировая война: Россия и Зарубежье - Антон Иванович Деникин

Тем временем не-коммунистическая общественность и печать, видимо, организовались и окрепли. И если коммунистическая пресса по-прежнему пылала ненавистью и злобой к инакомыслящим, то, во всяком случае, разрушительные лозунги временно ею припрятаны, и партия вступает даже в «тактическое соглашение» с другими. Начинается снова маскарад «Национального фронта», принесший уже Франции столько бед перед войной, и персональное вхождение «волков» коммунистического толка в «овечьи стойла» чужеродных им организаций. Маскарад, давший, между прочим, коммунистам большой процент мест на коммунальных выборах.

Кремль как будто давал Франции передышку.

Кроме связанности военным сотрудничеством и боязни очередной «перемены фронта» Сталиным, правящие круги западных союзников объясняли свой оппортунизм в отношении большевистских домогательств еще одним обстоятельством, приведенным быв. мин. ин. дел Соединённых Штатов Стеттиниусом[358] в его книге «Prêt-Bail – оружие победы»[359]:

«Боимся ли мы русского коммунизма? Чего же нам его бояться? Разве у нас так мало веры в нашу собственную систему управления и в то, что свободная инициатива, обусловленная интересами демократии, сделала и продолжает делать в Соединенных Штатах? Мы поставили наш опыт на собственный лад и проверили его в течение 160 лет. Будем продолжать также и предоставим Советам производить по-своему их собственный опыт»…

Так. А коммунизация всей Восточной Европы ограждена таким же иммунитетом и так же безопасна для старых демократий?

Правители, связанные зависимостью от московского потентата, создавшейся в ходе мировой войны (Рузвельт, Черчилль…), или блюдущие свой нейтралитет (Папа, Швейцария…), лишь изредка возвышали свой голос – в формах, тщательно завуалированных дипломатическими конвенансами, говоря о «лже-демократии», «лже-свободе» и недопустимости насилием меньшинства довлеть над волей народной…

А дальше?

Дальше все было неясно, неопределенно, гадательно. Вулкан не действует, и только редкие случайные толчки свидетельствовали о каких-то подземных сдвигах, предвещающих возможность новых извержений.

Итак…

Вице-президент Соединенных Штатов Воллэс[360] заявил однажды (1943): «Третья мировая война будет вероятна, если союзники станут препятствовать Советскому союзу, и неизбежна, если Советы видят идеал в поднятии мировой революции»…

В конце 1944 года Англия, при полном сочувствии Бельгии подняла вопрос об образовании тесного «Западного Союза», типа конфедерации, в составе Англии, Франции, Бельгии, Голландии и Норвегии. Коммунистическая пресса отнеслась к этому проекту, как к «заговору против СССР»… Ген. де-Голль заявил, что Франция не может принять участия в «Западном блоке», так как задачи ее шире. И полетел в Москву заключать франко-советский союз…

Геббельс в газете «Дас Райх» обращался к Америке и Англии с призывом – «заключить справедливый мир» и объединиться против СССР. Ибо, – говорил он, – если Германия погибнет, то потянет за собой в хаос и Англию, и Америку…

Мрачный Гиммлер грозил, что, в случае крайности, Гитлер будет свергнут и с Советами заключен мир, ценою, хотя бы, коммунизации Германии…

А «отец народов», «творец самой демократической конституции в мире», «гениальный полководец» и проч., и проч., и проч., внимая слабым и пока разрозненным подземным гулам с холмов Кремля, злорадно ухмылялся.

Ввиду того, что уже к концу 1943 года, под влиянием российских побед, в настроениях русской эмиграции появилось беспокойство за свою судьбу, а в некоторых кругах делались уже попытки войти в сношение по этому поводу с советскими представителями, в очередном послании к Добровольцам (2.12.1943) я высказал свою точку зрения:

«Никакой эволюции большевизма не произошло. Изменились лишь вывески. По-прежнему жизнь русского народа находится под гнетом рабства и террора. Если бы, под давлением внутренним или внешним, произошли действительно серьезные сдвиги, то и отношение к ним будет надлежащим.

Никаких изменений в русской политике немцев не произошло. Цели их и намерения в отношении России ясны.

Поэтому остается в полной силе двуединый стимул наш – «Свержение большевизма и защита России». Однако, трагические моменты в судьбах нашей родины заставляют нас перемещать звенья этого стимула – в рамках времени.

В случае победы союзников положение может быть двояким:

а). под влиянием разорения страны, Советам может понадобиться передышка, и тогда временно наступит некоторое затишье на нашем континенте;

б). «головокружение от успехов» может побудить большевиков приступить немедленно к поднятию мировой революции.

В первом случае, если не произойдет внутреннего переворота или коренного изменения всей сути большевистского мировоззрения, мы вернемся к положению до мировой войны: по-прежнему нашим стимулом будет – свержение большевизма и защита России. Но в этот период особенно остро встанет вопрос о защите русской эмиграции. Защите перед властями союзных с СССР и вошедших в его орбиту стран. Ибо влияние и давление на них Москвы к тому времени сильно возросло бы, да и некоторые соплеменники наши в странах рассеяния постарались возбудить местное население против русской эмиграции вообще.

Непосредственное обращение за защитой к советской власти – акт самопожертвования, но бесцельный. Во всяком случае, речь может идти только о защите, а не о приятии в какой бы то ни было форме большевизма и не о примирении с ним.

Трагическая обстановка русской действительности значительно раздвинула понятие «эмиграции», присоединивши к ней в каком-то новом аспекте миллионы военнопленных и невольных выходцев из России, так называемых «рабочих с Востока»… Наш долг – защита и этих наших соплеменников.

Наконец, во втором случае, т. е. если бы Советы пошли войной с целью вызвать мировую революцию, надо думать, что их прежние союзники оказали бы им вооруженный отпор, подняв противобольшевистское движение в Европе. Отношение наше к такому движению было бы различным:

а). если цели его в отношении России были бы неясными или сомнительными – отношение выжидательное;

б). если обнаружится посягательство на целость и независимость Российской империи – отношение резко отрицательное. Никакое соучастие невозможно и в случае чьих-либо попыток отторжения от империи – Бессарабии, Прибалтийских и захваченных Польшей в 1920 году русских областей[361];

в). если будут даны верные гарантии, что это новое противобольшевистское движение имеет целью не захват российских земель и не расчленение России, а единственно свержение коммунистической власти – отношение наше к нему будет положительным.

В основу своих отношений к событиям, станам, победам и поражениям мы должны принять положение:

Судьбы России важнее судеб эмиграции.

25

Польско-советские отношения в аспекте российском (вопрос о границах) и в чисто советском (большевизация Польши). Трагедия Варшавы.

Наиболее острым, трудноразрешимым и чреватым большими опасностями для единения союзников являются польско-советские отношения. Вопрос этот имеет две совершенно разнородных ипостаси, как по своему политическому значению, так и по моральному обоснованию: Российскую и Советскую. Первая сводится к восстановлению справедливых границ, вторая – к большевизации Польши.

В главе 5‐й я говорил подробно о захвате поляками по Рижскому договору русских земель и об их насильственный полонизации. После всех мероприятий, клонившихся к заселению захваченной территории польским элементом, за целую четверть века, польская статистика определяет наличие его в областях, отошедших ныне к Советам, только в 30 %.

Польское эмигрантское правительство с фанатическим упорством отстаивало «интегральность крессув всходних», невзирая на чужеродность населения их и