Мировая война: Россия и Зарубежье - Антон Иванович Деникин

Руководящая роль в этом деле Советов и, во всяком случае, подстрекательство их не подлежит сомнению. Московское радио тех дней разражалось гневными призывами – на всех языках – к свержению «фашистской, про-гитлеровской, не-народной» и т. д. власти Папандреу, осмелившейся наложить руку на «доблестных патриотов «Эласа». Сталин и Димитров, советский делегат в Болгарии, слали «Эласу» приветствия и ободрение… Пламенели гневом против английского командования и греческого правительства подголоски Москвы – «Юманите»[345] и «Дэйли Уоркер»[346]… И когда Черчилль по поводу греческих событий говорил в парламенте, что «власть одних коммунистов не есть демократия, а маскарад демократии», то все, вероятно, поняли, что это определение относится не только к бандам «Эласа», но и к их «высоким покровителям»…

Подобную же нетерпимость проявляло советское радио, направляя ложные обвинения и грубые ругательства по адресу правительства Пьерло[347], стремившегося к подавлению кровавых коммунистических беспорядков в Бельгии… И в подогревании и углублении перманентного кризиса в Италии… Там в правительстве Беноми[348] в 1944 году уже четыре портфеля получили коммунисты. Но итальянский руководящий коммунистический орган заявил, что кризис далеко еще не изжит, и «единственный выход из отчаянного положения страны – это введение в ней советского режима»…

О событиях в Польше – речь впереди.

Наконец – Иран. Там «подготовка» зашла далеко. Советы наводнили край своими пропагандистами, издают несколько большевистских газет на персидском языке, в том числе «Большевик»[349], «Агир»[350] и др., представляющих «Фронт Свободы»; организуют повсюду общества «ирано-советского содружества» и прибирают к рукам внутреннее управление. Правительство Саида, поддержанное англо-американской дипломатией, пыталось противодействовать большевистскому напору. Но 9 ноября 1944 года, после грандиозных «народных» демонстраций в Тегеране и Тавризе, оно было свергнуто «в порядке народного гнева», а сам Саид был предан суду за «про-гитлеровскую политику». Политика нового иранского правительства, «свобода и независимость Ирана» получили исчерпывающую характеристику в статье «Красной Звезды»: «Поведение правительства Саида, – пишет газета, – было скверным. Так как оно вело политику, враждебную СССР в вопросе о предоставлении ему нефтяных концессий, то иранские массы (!!) поднялись против него. Этот пример свидетельствует, что не может там стоять у власти никакое правительство, если политика его не соответствует интересам СССР»[351]…

Неудивительно будет, если столь чувствительные даже к нефтяным вопросам «иранские массы» в один прекрасный день потребуют введения советского режима.

Таким образом, во второй половине 1943 и в 1944 году мы были свидетелями первой стадии в наступлении пан-коммунизма на «старый мир». Не раскрывая всех своих карт, пан-коммунизм стремится поначалу приобресть полную свободу своей пропаганде, восстанавливает и организует повсеместно свои боевые ячейки и заполняет своими адептами, подчиненными единой воле и руководству Москвы, командные посты на поприще государственной и общественной жизни.

Влияние большевизма сказывается не только в подвластных и оккупированных Советами странах. Слушая по радио обзоры английской и американской прессы, можно было наблюдать, какие сдвиги происходили в общественном мнении этих стран, если не в смысле восприятия большевистских доктрин, то в слепом и лицемерном попустительстве и непротивлении ему, в преувеличенных непомерно оценках его достижений и в замалчивании большевистской разрушительной работы. Можно было наблюдать, какие препоны чинили представительные учреждения и пресса, даже консервативная, Англии своему правительству, в тех редких случаях, когда последнее давало отпор большевистской экспансии. Достаточно вспомнить ту кампанию, которую долгое время вел влиятельный английский орган «Таймс», поддерживая морально и поощряя всячески бунт «Эласа».

А тем временем, с конца 1944 года по всему коммунистическому фронту началось натравливание Америки на Англию. Коммунистические газеты занялись «разоблачением» «макиавеллистических» планов Англии, высказывая лицемерные опасения, будто «реакционная и империалистическая английская политика» оттолкнет «свободолюбивую Америку» (а не большевистская экспансия?) и вернет её к системе изоляционизма, что нанесет удар союзному единению… И одновременно коммунистическая печать рисовала соблазнительные картины будущего: «СССР решил перенести свои послевоенные заказы в Америку – моторы, машины и т. д. – на круглую сумму в 30 миллиардов долларов»…

Работа – по всем направлениям: «Не дубьем, так рублем!»

Что касается Франции, там дело заходит далеко… В первое время, приблизительно до середины января 1945 года, картина была такая… Во французской прессе свободно и громко раздавались голоса только коммунистов, сохранивших почти в полной неприкосновенности свою подпольную организацию и занявших влиятельное положение в коммунистическом движении. Все другие легальные политические партии находились в состоянии полной дезорганизации. Коммунисты присвоили себе столь презираемые ими в прошлом титулы «спасителей отечества», «патриотов» и «националистов». Они подрывали исподволь правительственную власть и проводили чрезвычайно упрощенную формулу: «кто против коммунизма, тот – за Гитлера». Правительство и пресса других направлений от нападок коммунистов лишь робко защищались. Преступления неразоружившихся банд партизан-коммунистов, временами терроризировавших население, оставались безнаказанными.

А тем временем правительственное радио, вторя голосу «советского авангарда», выражало «глубокое сожаление» по поводу подавления англичанами «патриотического движения в Греции»… Канонизировало коммуниста Габриеля Пери[352], казненного немцами, как ни одного из сонма других героев, не менее достойных, но… более правых… Разрешало съезд в Тулузе испанских коммунистов – этих готовых кадров для гражданской войны как по ту, так и по сю сторону Пиренеев. Съезд – для свержения Франко и организации в Испании советского режима. Почему так необходимо для Франции иметь своей соседкой коммунистическую Испанию – непостижимо.

Все эти явления создавали определенный «климат» в стране. И, в связи с франко-советским альянсом, представляли дорогую цену за «великодержавие», а вместе с тем, торную дорожку для пришествия ко власти… Тореза[353]. В лейб-органе французских коммунистов «Юманитэ» в манжетке жирным шрифтом было пропечатано: «Со всех углов Франции приходят энтузиастические приветствия по поводу возвращения из России Тореза… Мы все одушевлены желанием удвоить усилия в деле преобразования и полного освобождения страны – под водительством секретаря партии, олицетворяющего единство французской нации»…

После заключения франко-советского союза правительство еще интенсивнее демонстрировало сближение с Советами.

По-видимому, все эти обстоятельства встревожили англо-американцев. По крайней мере во французских общественных кругах было распространено убеждение, что англо-американцы не ликвидируют немецкие отряды, запертые между Луарой и Жирондой, не оказывают экономической помощи населению Франции и не торопятся вести военное снабжение для восстановления ее армии – из-за опасения большевизанства французов…

Так или иначе, но, очевидно по приказу Москвы, в один день, буквально в один день тактика французской коммунистической партии резко изменилась. Торез неожиданно заявил (21 янв.), что, «ввиду изменившейся обстановки, общественная безопасность должна быть обеспечиваема не партизанскими вооруженными отрядами, а силами регулярной полиции»[354]… Марти поведал, что Франции нужна «единая армия, под руководством единого республиканского правительства» и что «к старой армии нужно относиться без всякой предвзятости»[355]… Наконец, Дюкло[356] успокаивал «напуганную «национализацией» публику», что «в порядке дня коммунистической партии стоит только конфискация имуществ предателей»[357]…

Этот резкий поворот вызвал большое смущение в провинциальных