Назад в СССР: Классный руководитель, том 7 - Евгений Алексеев

портативную машинку сюда, чтобы печатать статьи для академика Тузовского. Видно, эти уроды вначале хотели оставить записку, написанную от руки, но, обыскав дом, нашли мою машинку, и теперь текст выглядел так, будто я сам его напечатал.

Я прошёлся по комнатам — проверить, не украли ли что-то из дома. Но всё оказалось на местах. Даже конверт с деньгами, которые я выиграл в гонках, так и лежал на холодильнике.

В спальне я нашёл валявшийся на полу учебник по биологии и медицинской генетике. Марина, видно, читала его, когда отдыхала здесь. Следов борьбы я не нашёл. Как они смогли её увезти, я не знал. А расспрашивать соседей не решился. В этом кооперативе я никого не знал. Эх, если бы я мог прикрепить камеру, чтобы увидеть, кто же те мерзавцы, которые решили через Марину отомстить мне!

Я вспомнил о ребятах, которые наверняка ждут меня у актового зала, чтобы продолжить репетировать. Хотя ехать туда мне совершенно не хотелось. Настроение совсем упало, и все мои мысли занимал только вопрос, как спасти любимую девушку и остаться живым.

Но ответственность взяла верх, я завёл мотор и направился обратно к школе.

Действительно, когда оставил тачку во дворе и подошёл к центральному входу, увидел слонявшихся по двое-трое ребят. Брутцера и Шестакова нигде не было. Но когда я оказался около скамеек рядом со школьным стадионом, понял, что парочка сидит там и что-то бурно обсуждает.

Как только все заметили меня, сразу обрадованно заулыбались, замахали руками. И через пару минут вокруг меня образовалась толпа. Услышав шум, наш режиссёр и учитель фехтования тоже подошли.

— Олег, куда ты пропал? — проворчал Брутцер. — Ждём-ждём тебя. Время тоже не казённое.

— Извините, — буркнул я.

Мы вернулись в актовый зал, и Брутцер продолжил репетицию. А я уселся в первом ряду, весь погружённый в свои тоскливые размышления.

— Будем репетировать сцену королевы Анны и короля Людовика XIII, — рокотал профессионально поставленный баритон Брутцера. — На балу. Кто у нас тут участвует? — Он взглянул в текст пьесы. — Попрошу на сцену Эдика Кузьмина и Аню Перфильеву. Олег! Включи фонограмму.

Я вздрогнул, поднял взгляд на режиссёра, который стоял на краю сцены, склонив голову к плечу, и смотрел на меня с каким-то снисходительным недовольством.

Я оттолкнулся от подлокотников, вскочил на сцену. И подошёл к магнитофону. Нажал клавишу. Раздались первые аккорды мелодии.

Аня и Эдик вышли на сцену, а я, поставив новую плёнку на магнитофон, нажал клавишу. Отошёл вглубь сцены, встав рядом с Брутцером.

Платье, которое сшила Ксения для королевы Анны, выглядело потрясающе: пышная юбка и лиф из тёмно-синей ткани, с вшитыми по краям крупными белыми бусинками, стоячий ажурный воротник. И на плече подвески — пришитые к бежевым атласным лентам крупные плоские стекляшки, которые сверкали, словно настоящие алмазы. Костюм Эдика выглядел попроще — бежевый колет из плотного материала, смахивающего на кожу, бордовые просторные брюки и ажурный воротник, скрывавший плечи. Но всё равно смотрелись они вместе действительно шикарно. И у меня промелькнула мысль, что наши костюмы выглядят лучше, чем в фильме Юнгвальда-Хилькевича.

Аня, вскинув горделиво головку, начала петь песню Королевы, когда она выходит во всём своём блеске с подвесками на плече:

Я доказала, что чиста пред мужем,

Я Вам верна, увы, а Вы… а Вы… а Вы…

А Вы подвластны сплетникам досужим —

Позор для короля! Позор для короля!

Вот так вот! Voilà!

Конечно, Аня пела совсем в иной манере, чем Фрейндлих: более звонко, вызывающе, даже вульгарно, похоже на то, как она исполняла зонги Люси в «Трёхгрошовой опере». Но всё равно это неприятно напомнило, как на совещании с Лапиным Алиса Бруновна унизила меня: «Туманову не хватает темперамента». Больно кольнула досада.

— Чего ты такой кислый? — поинтересовался Брутцер, бросив на меня взгляд. — По-моему, спела Перфильева вполне достойно. Сильный голос королеве не нужен.

— Да нет, Эд, Аня хорошо поёт. То, что нужно. Так, не обращай внимания.

— Спал, что ли, плохо? Или на своём мотоцикле гонял? — Он с подозрением взглянул на меня.

— Эд, ну какое тебе дело? — довольно грубо бросил я. — Гонял я или нет?

— До меня слухи дошли, что на МКАД прошедшей ночью был какой-то заезд мотоциклистов. Один разбился. Я про тебя подумал.

— Эд, я участвовал. И победил. Первым пришёл. Устраивает это тебя?

— Ну ты и дурень, — пробурчал Брутцер. — Как мальчишка гоняешь по ночам. Уже остепениться тебе нужно.

— Обязательно остепенюсь. Когда мне лет девяносто стукнет.

Он бросил на меня взгляд, скривился, но, видимо, сдержал обиду.

— Давай пройдём сцену дуэта с Констанцией, — предложил он.

Он позвал Ксению на сцену, и она тут же вспорхнула туда и с улыбкой встала рядом со мной.

— Ксюша, а ты свой наряд не надела? — поинтересовался Брутцер.

— Ой, правда! — девушка кинулась к чемодану, где лежали костюмы, вытащила пакет и убежала в подсобку, где мы оборудовали гримёрную.

Вышла уже в довольно скромном платье: длинная юбка в складку из тёмно-синей ткани в голубую полоску, совсем не такая пышная, как у королевы Анны, из такого же материала лиф. Что её роднило с образом Констанции из фильма Хилькевича, так это бежевого цвета плащ с капюшоном.

— Вам не нравится, Олег Николаевич? — спросила с явным огорчением.

— Нравится. Только я думал, ты сошьёшь более роскошное.

— Ну что вы, Констанция же не аристократка — жена галантерейщика. Буржуазная мода.

— Да, Ксюша, — встрял Брутцер. — Олег Николаевич ни хрена не разбирается. А ты выглядишь великолепно.

Я попытался царапнуть режиссёра злым взглядом, но тот лишь саркастически хмыкнул.

— Олег, что ты на меня уставился как Ленин на буржуазию? Фонограмму включай и начинай петь дуэтом с Ксюшей.

Мы спели первый куплет вместе, потом Ксения начала новый:

«Королева одна — жертва злобной молвы. Помогите же, юный мой лев!»

И я должен был спеть фразу, которую прекрасно помнил, поскольку Д’Артаньян её постоянно повторял. Но почему-то споткнулся и замешкался, фонограмма перешла уже к фразе Ксении, и Брутцер заорал:

— Стоп! Стоп! Олег, ты спишь, что ли? Где твоя реплика⁈

Я встал с колен, на которых стоял перед Ксенией, отряхнул брюки. И прикрыл глаза, потёр лицо руками. Мне ничего не хотелось делать, не хотелось думать ни о чём — ни о песнях, ни о фонограммах. У меня всё плыло перед глазами не от усталости, а от мысли, которой неотступно мозг терзал меня: «Что мне делать? Как спасти Марину?»

— Да что с тобой такое? — Брутцер вышел передо мной, вглядываясь так пристально, словно пытался считать мои мысли.

— Эд, я не могу. Давайте что-нибудь другое репетировать.

И поймал