Назад в СССР: Классный руководитель, том 7 - Евгений Алексеев

— Извини, Эд, что вмешался. — Я отошёл от Славика вглубь сцены. — Ну просто я вот так себе это вижу.

— Я вижу, что ты видишь. Но давай с тобой разделим функции. Ты будешь играть как актёр, а раздавать указания буду я.

Я лишь смущённо улыбнулся, пожал плечами, не решаясь спорить с нашим диктатором. Брутцер стал объяснять Славику смысл сцены, и, кажется, парень понял. Они отыграли всё не совсем так, как я хотел, но получилось тоже неплохо. И мне пришла в голову мысль: зачем я копирую режиссуру Юнгвальда-Хилькевича? Разве она была идеальной? Нет. И смысл повторять её?

— Хорошо! Теперь давайте пройдём сцену в монастыре со смертью Констанции.

Он бросил на меня саркастический взгляд, в котором читалось: «Ну ты лез поперёк батьки в пекло — добро пожаловать в ад!»

А мне безумно не хотелось петь эту трагическую песню. Я готов был спеть что угодно, даже «Пора-пора-порадуемся». Но только не это. Но Брутцер захлопал вновь, указал места, где должны стоять актёры.

— Так! Атос, Портос, Арамис на сцену! Ксюша! Ксюша! — позвал он. — Где ты, дорогая Констанция? Тебя ждёт наш Д’Артаньян!

Ксения вышла из-за занавеса вся в белом, в одеянье монахини, и выглядела в нём как Богородица.

И когда Ксения-Констанция «умерла» на моих руках, клавишу на магнитофоне нажал теперь Тёма Фролов, который играл де Тревиля. Полились первые аккорды этой печальной песни. А я вышел к микрофону и начал эту балладу. И когда дошёл до слов «Только имя», перед глазами вспыхнула сцена из фильма, но вместо лица Алфёровой я увидел Марину: она почему-то печально улыбалась и словно протягивала ко мне руки, просила о помощи. Сколько трудов мне стоило допеть до конца.

Была любовь, и было всё иначе.

И вот среди друзей я как в пустыне.

И что мне от любви осталось ныне?

Только имя…

Когда музыка смолкла, я обернулся и увидел затихших растерянных ребят. Особенно обратил внимание на ошеломлённое лицо Брутцера, его отвисшую челюсть и широко раскрытые глаза, в которых плескался благоговейный ужас. Эдуард откашлялся и обронил, прервав тишину в зале:

— Олег, ну ты молодец. В тебе умер трагический актёр. Всем бы так играть.

И в тоне его я не услышал насмешки.

— Ладно, пойдём дальше с 8-й цифры, — вспомнил я цитату из фильма «Ширли-мырли».

Брутцер не стал переспрашивать, что это за 8-я цифра, и просто продолжил репетицию. Мне нравилось наблюдать за тем, как он даёт указания, как показывает ребятам, как играть. На моих глазах вновь рождался спектакль. Почему Брутцер застрял в нашем провинциальном городе? Почему не пошёл выше, ведь он замечательный режиссёр?

Я увлёкся репетицией, и мои переживания ушли куда-то на второй план, затихла боль в душе. Но когда Брутцер бросил: «Репетиция закончена. Всем спасибо. По домам!», ребята заныли: им хотелось продолжить, как и мне. Но взглянув на часы, я ужаснулся — восьмой час! И я повторил за режиссёром:

— Всё, расходимся.

И хотел машинально добавить, что завтра встретимся на уроках, но вспомнил, что, возможно, это вообще моя последняя репетиция и последний день в моей жизни. Но, взяв себя в руки, добавил:

— До завтра! Всем пока!

А сам вернулся на сцену, присел за синтезатор, собираясь продолжить записывать фонограмму. Брутцер не ушёл и оказался рядом:

— Олег, ты чего собрался делать?

— Эд, мне нужно дописать фонограммы, наложить партию гитары, — объяснил я, перелистывая ноты на пюпитре.

— А ты не устал, друг мой? Не поехать ли тебе домой, к твоей Марине?

Я непроизвольно вздрогнул, поднял глаза на него. Проглотив ком в горле, как можно спокойней ответил:

— Я хочу поработать немного.

— Олег, я вижу, ты почему-то весь на нервах. Вздрагиваешь от простого вопроса. Не хочешь поделиться с другом своими проблемами? Нет?

— Эд, у меня никаких проблем нет. Иди. Да, я забыл тебе сказать: ты прекрасный режиссёр. Я очень рад, что ты с нами.

— Это ты в моём некрологе напишешь, — скривился он. — Надеюсь, это будет не скоро.

Он всё-таки отстал от меня. Шум шагов — он спустился по ступенькам в зал. Схватив свою сумку, попрощался и ушёл по проходу, исчезнув в проёме.

А я подумал, что мне придётся ещё часа четыре сидеть тут в полном одиночестве и ждать, когда пробьёт час расплаты.

Но я взял себя в руки, собрав волю в кулак, и начал запись, стараясь отвлечься от своих мрачных мыслей. Но когда часы показали двенадцатый час, я занёс обратно всю аппаратуру и чемодан с костюмами, которые сшила Ксения, в подсобку, закрыл на замок, поставил код. И тут вспомнил, что без меня актовый зал никто не сможет открыть. Дубликаты ключей были у сторожа, но код знал только я.

Пришлось опустить жалюзи на окнах, закрыть зал и пойти на поиски нашего Михалыча. Он дрых в каптёрке, и я довольно долго колотил в дверь, пока мужик не проснулся и не высунул свою лохматую, опухшую от сна физиономию в приоткрытую дверь.

— Чего тебе? — пробурчал он сипло.

— Михалыч, я тебе ключи от актового зала оставлю? И код. Если что.

— Ну, оставляй. — Он громко зевнул, показав два ряда неровных жёлтых от курева зубов. — А чо так?

— Ну так. Вдруг я не вернусь, — внезапно вырвалось у меня.

— Это почему это? Ты куда собрался-то?

— Михалыч, не спрашивай. Дело у меня серьёзное. Так что на всякий случай.

Он принял у меня ключи, бумажку с кодом. Мы вместе вышли на крыльцо. Я спустился по ступенькам и, пока шагал по дорожке, ощущал, как он провожает меня взглядом. И у самого выхода со школьного двора я не выдержал, обернулся, заметив, как он стоит в своём синем халате, который издалека казался почти чёрным, и мрачно смотрит мне вслед.

От школы я пешком добрался до своего дома, а оттуда по дорожке, криво выложенной бетонными плитами, пришёл на остановку «Родионово». Она пустовала — в это время автобусы здесь останавливались по требованию. И Ленинградка с мачтами электроосвещения, с которых лился мертвенно-бледный свет, казалась вымершей. Изредка, натужно фырча, проезжала какая-нибудь машина — легковушка, фургон или грузовик.

— Не оборачивайся, Туманов! — услышал я незнакомый мужской голос.

Я замер, ожидая, что последует дальше. Тяжёлые шаги — кто-то надел мне тёмный платок на голову, и я перестал видеть что-либо. Кто-то схватил меня за руки, и я услышал щелчок захлопнувшихся на моих руках наручников. Шум подъезжающей легковушки, визг тормозов. И мужчина подтолкнул меня в спину.

— Иди вперёд. Вот так.

И я сделал несколько шагов к