Назад в СССР: Классный руководитель, том 7 - Евгений Алексеев

Машина свернула с улицы 9 Мая на улицу Дружбы и остановилась напротив моего подъезда.

— Спасибо ещё раз, Андрей. — Я протянул ему руку через спинку кресла, и парень пожал её. — Береги Ксению.

— Обязательно.

Я вылез из машины и направился к своему дому, услышав за спиной, как машина Воронина снялась с места и умчалась прочь.

Вернувшись домой, зашёл на кухню. В холодильнике, как говорили, повесилась мышь от горя, что здесь нет ничего, кроме кусочка засохшего сыра и протухшего масла. Так что я просто постоял под душем и завалился спать. Без Марины я чувствовал себя неспокойно поначалу, а потом почему-то это даже понравилось.

После того, как я проснулся этим же утром пришлось ехать в садоводческий кооператив, потому что все мои заметки, учебники находились здесь. И когда я вошёл в дом, меня поразила гулкая тишина, мёртвая, вызывающая тоскливые чувства. И мне стало жаль, что сюда я вряд ли уже вернусь — слишком горькие воспоминания это место вызывало.

Когда приехал в школу, зашёл в учительскую, вдруг вспомнил, что назначил на сегодня планёрку о подготовке к экзаменам. И отругал себя за склероз. Никто из учителей — а они собрались все — не бросил мне упрёка. Но в их глазах я видел осуждение, и от этого спазмом скручивало желудок: мол, Туманов — легкомысленный, забывающий о своих обязанностях, завуч. Не то что раньше. Я снял пиджак, повесил аккуратно на кресло и вышел в проход, ощущая на себе два десятка взглядов.

— Ну что, коллеги, — сказал я как можно твёрже и официальней. — Давайте пройдёмся по результатам подготовки к экзаменам. Осталось совсем немного. Какие есть проблемы, кому нужна помощь? Татьяна Дмитриевна! — обратился я к нашей самой юной преподавательнице литературы, которая сама должна ещё сдать экзамены в педвузе. — Как идёт подготовка?

— Всё хорошо, Олег Николаевич! — Девушка подскочила, на щеках проступил яркий румянец, схватив свою роскошную косу, начала крутить кончик, и это смущение заставило меня едва заметно улыбнуться. — Мы уже прошли все билеты. Сейчас изучаем для восьмых классов темы сочинений прошлых лет.

— Владлен Тимофеевич? Как дела с алгеброй и геометрией? Успехи есть?

— Ну, Олег Николаевич, — не вставая с места, довольно снисходительно обронил Смирнов. — Есть проблемы определённые. Некоторые темы повторяем, есть пробелы. Но, думаю, к экзаменам успеем.

— А что вы скажете, Ксения Эдуардовна? — спросил я учительницу химии, пожилую, полную даму с пучком седых волос. Сам я химию ненавидел, и неорганическую, и органическую. Хотя вроде бы она чем-то близка физике. — Смогли ученики запомнить производство серной кислоты?

— Надеюсь, что да. — Она улыбнулась, поняв мой намёк: эта тема была самой трудной на экзаменах, мало кто мог с ней справиться.

— Я ещё раз хочу предупредить всех, что на экзаменах, кроме представителей ГОРОНО, будут присутствовать сотрудники горкома и, возможно, райкома.

— Олег Николаевич, а как у вас с физикой? — пророкотал надменно наш военрук. — Отчитайтесь перед нами. А то мы видим, как вы астрономией сильно увлеклись. Обсерваторию построили. Астрономия — предмет необязательный.

Я понимал, что военрук ощущал себя обделённым — по его предмету экзаменов не сдавали.

— Афанасий Федорович, по астрономии экзамены сдавать не будут. Но ущерба для изучения физики нет. Надеюсь, экзамены покажут, как я готовлю своих ребят.

Военрук криво как-то ухмыльнулся и отвёл глаза. А я продолжил опрос.

— Анна Петровна! — я обратился к нашей пожилой учительнице немецкого. — Наблюдаю у почти всех ваших подопечных прекрасную успеваемость. Надеюсь, они не посрамят вас на экзаменах?

— Нет, Олег Николаевич, оценки соответствуют знаниям, — произнесла она с какой-то обидой, которую хоть и пыталась скрыть.

Но я знал, что эта учительница великолепно объясняет свой предмет. Я завидовал ребятам. Зная хохдойч в совершенстве, я бы сам хотел расширить свои знания о диалектах, истории Германии, Австрии и других стран, где говорят на немецком. Услышать о людях искусства, которых немцы подарили миру.

— Жалею, Анна Петровна, что я — не ваш ученик, — решился я всё-таки сказать.

— Так в чём же дело? — Она явно подобрела от моих слов. — Приходите на мои уроки. Буду всегда рада.

— Постараюсь, времени вот маловато. Так, а где у нас Александр Семёнович? — Я обвёл взглядом учительскую, но учителя истории не обнаружил. — Он болен?

— Нет, нет, Олег Николаевич, — вмешался Владлен. — Запаздывает.

— Ну ладно, подождём. Полина Григорьевна, а как у нас с языком Дюма и Мопассана?

— Плохо, Олег Николаевич, — ответила Комиссарова с лукавой улыбкой. — Вместо повтора темы они забрасывают меня вопросами о том, что носили мушкетёры короля Людовика XIII, действительно ли Ришелье был врагом Д’Артаньяна и всё в том же духе.

— Это, наверно, мои лоботрясы из-за мюзикла. Им иностранный язык сдавать не нужно. А остальных осаживайте. Нечего им отвлекаться. Если от рук отобьются, присылайте ко мне, я проведу с ними основательную беседу. — Я демонстративно засучил рукава. — Никому мало не покажется. Бить буду нещадно.

Комиссарову я не стал спрашивать об успеваемости, и так видел это по классным журналам. Обворожительная женщина, в которую влюблялись пацаны и на которую хотели быть похожими девочки. И все старательно учили французский, чтобы она их похвалила. У нас поначалу с ней сложились натянутые отношения, а затем всё выровнялось. И хотя я понимал, что она очень хочет со мной переспать, но я как-то умудрялся выскользнуть из сетей её обаяния, а она не обижалась. Или делала вид.

Мне нравилась та дружеская атмосфера, которая теперь царила здесь. Но я порой мысленно возвращался к тому самому первому дню, когда прибыл сюда, в эту реальность. И наткнулся на злую каргу в лице завуча Ратмиры Витольдовны, которая сразу «выпорола» меня за то, что я приехал на мотоцикле. Вспомнился конфликт с Аглаей Борисовной, учительницей литературы, осуждавшую нас за «развратную» пьесу Брехта о мошенниках и проститутках, которую так хорошо приняли в Восточном Берлине. С немкой и англичанкой. Их больше нет среди моих коллег. И я купался в этом море сплочённости и доброжелательности.

Закончив планёрку, я уселся за свой стол, начал просматривать отчёты, которые ненавидел до зубовного скрежета. Но что делать, если все эти бумажки приходилось заполнять, отсылать в ГОРОНО. Макулатура, мусор, мертвечина, убивающая желание работать творчески. Но я приспособился и к этому.

Резкий звонок заставил меня превратить слово «Да» в какой-то немыслимый китайский иероглиф в