Американцы и все остальные: Истоки и смысл внешней политики США - Иван Иванович Курилла

что представления американцев о самих себе тесно связаны с присутствием глобального соперника и наличием угрозы. Советский Союз был конституирующим Другим для Америки, и исправление американского отношения к самим себе требовало кардинальных изменений в отношениях с традиционным «вероятным противником».

Глава 10

Конец истории: как америклнцы победили в холодной войне

Не может быть войны без врага. Может быть, но это будет очень скучная война.

КОНРАД БРИН, советник президента в фильме «Хвост виляет собакой» (1997)

Радикальные перемены в Советском Союзе — конституирующем Другом США — не могли не сказаться на собственной идентичности американцев. Советская перестройка привела к небывалому приливу оптимизма и помогла жителям США преодолеть кризис, в котором они пребывали все предыдущее десятилетие.

Окончание холодной войны оставило Соединенные Штаты единственной сверхдержавой, и этот вызов оказался более сложным, чем все предыдущие. США оказались гегемоном, страной без соперника, которая, казалось, могла диктовать миру свои правила. Триумфальная победа над коммунизмом привела, однако, к перенапряжению внешнеполитических ресурсов, а исчезновение советской угрозы сделало союзников Америки не более покладистыми, а, напротив, менее сговорчивыми. В самом деле, если Европа больше не нуждалась в американской защите, то исчезал один из главных рычагов влияния США на эти страны.

Отсутствие серьезных внешних вызовов, снижение привлекательности американской модели для народов либерально-демократических стран и убедительности всей либерально-демократической модели для стран авторитарных грозили утратой лидерства и вели к обострению внутренних конфликтов. Сначала «исламский терроризм», а затем возрождение «российской угрозы» и особенно рост экономики и мощи Китая стали важнейшими факторами, способствовавшими сохранению позиций США в мире.

От победы над холодной войной к победе в холодной войне

Начавшаяся в Советском Союзе перестройка дала Рейгану шанс на новое использование российского фактора. «Нет, СССР больше не империя зла», — сказал он уже в 1988 году, и это стало констатацией перелома в американском представлении о Другом — перелома, означавшего и переосмысление американской идентичности. Если СССР больше не империя зла, то и Америка больше не страна джедаев — исчезновение жесткой поляризации в международной политике вело к «демобилизации» и расширению допустимого и внутри американского общества. Рейган чувствовал возможности, предоставляемые историей, лучше многих политиков, окружавших его.

Решительность Горбачева, которого к прекращению конфронтации подталкивали собственные внутриполитические задачи, принесла ему лавры инициатора прекращения холодной войны, однако именно Рейган остался в памяти американцев победоносным президентом: исчезновение страха третьей мировой оказало огромное терапевтическое влияние на американское общество[201].

Первые проблемы, вызванные кардинальными переменами в международной жизни, пришлись на долю уже следующего президента — Джорджа Буша. Прекращение военно-политического противостояния немедленно подтолкнуло общества восточноевропейских стран к попыткам сломать железный занавес. Как ни странно, у американской элиты это стремление сначала вызвало тревогу.

Бывший советник Джимми Картера Збигнев Бжезинский за десять дней до падения Берлинской стены доверительно говорил соратнику Горбачева и «архитектору перестройки» Александру Яковлеву, что предпочел бы, чтобы Венгрия и Польша оставались в Варшавском договоре и чтобы Германия не объединялась. Объединение, по его словам, не соответствовало «ни вашим, ни нашим интересам»[202].

Пусть Бжезинский не занимал никаких официальных постов, но и премьер-министр Великобритании Маргарет Тэтчер 23 сентября 1989 года уверяла Горбачева в телефонном разговоре, что «не заинтересована в дестабилизации Восточной Европы и роспуске Варшавского договора»[203]. Она говорила, что Запад «не собирается вмешиваться или подстегивать декоммунизацию Восточной Европы», и убеждала, что «такой же позиции придерживается президент США», который «просил передать, что Соединенные Штаты не предпримут ничего, что могло бы угрожать безопасности Советского Союза или что может быть воспринято советским обществом как угроза». Когда стена наконец рухнула, даже журналисты обратили внимание, что Буш, объявивший об этом на пресс-конференции, не выглядел обрадованным. «Я просто не эмоциональный человек» (I am not an emotional kind of guy), — сказал президент[204].

Через два года после развала мировой коммунистической системы рухнул и Советский Союз. Президент Буш немедленно объявил его распад «победой США в холодной войне» — до выборов оставалось меньше года, и ему важно было выглядеть победителем. Посол США в Москве при президенте Рейгане Джек Мэтлок и сейчас не устает повторять, что «на самом деле» холодная война закончилась гораздо раньше и по воле руководителей обеих стран, а СССР распался по внутренним причинам, но для того поколения американских политиков выгоднее казалось связать два события и выстроить на этой связке новый политический дискурс, получивший позднее название «триумфализм».

Победа в холодной войне (в глазах американского общества) имела еще один побочный результат: большинство политиков и аналитиков приняли реализм или прагматизм за единственный работающий подход в международных отношениях. Если американские ценности уже победили, то на первый план должны были выйти интересы страны. Именно в этот период в России, напротив, как никогда сильным было стремление элит и общества к интеграции с Западом и готовность принять ценности демократии и свободы. Российская политика, олицетворением которой стал министр иностранных дел Андрей Козырев, столкнулась с американской прагматикой — и потерпела крах.

Если для большей части мира последнее десятилетие XX века было временем быстрой глобализации, то сами Соединенные Штаты меньше всего испытывали какие-то перемены: глобализация была в значительной степени американизацией, проникновением транснациональных компаний со штаб-квартирами в США на новые для них территории. Этот процесс закономерно привел к обратной реакции — росту национализма во многих странах: политики начали усиленно эксплуатировать в своей риторике национальные особенности, историю и суверенитет своих государств, противопоставленные «американскому засилью».

Конец 1980-х – начало 1990-х годов поставили перед американской элитой вопросы, напомнившие поздние 1940-е: сфера ответственности США в одночасье чрезвычайно расширилась. Безопасность и благополучие вчерашних советских сателлитов стали заботой Вашингтона. Неслучайно первыми возникли опасения, что из этого региона начнет расползаться оружие массового поражения, — ни политическими, ни военными инструментами контроля над бывшим социалистическим лагерем США в тот период не обладали. Именно желание включить регион в привычные «контуры контроля» было, по всей видимости, определяющим фактором в решении президента Клинтона поддержать заявки этих стран о вступлении в НАТО и в готовности европейцев принять восточных соседей в свои интеграционные проекты.

Продвижение демократии

Вместе с тем сама риторика, построенная на «безопасности», с окончанием холодной войны перестала быть достаточно убедительной: во внешнюю политику США быстро вернулось доминирование морально-этических аргументов и вильсоновских идей о переустройстве мира. Расширение НАТО на восток, обсуждать которое начали в 1990-е, в этом новом языке американской внешней политики было не частью укрепления безопасности, а обеспечением права каждой из стран на вступление