Американцы и все остальные: Истоки и смысл внешней политики США - Иван Иванович Курилла

в блок. Возражения ветерана холодной войны Джорджа Кеннана, состоявшие как раз в том, что расширение НАТО не увеличит, а уменьшит безопасность его членов, не были восприняты в этот период нового торжества вильсонизма.

Президент Билл Клинтон, в полной мере собравший плоды американского триумфа в 1990-е, еще во время избирательной кампании 1992 года сообщал: «…в мире, где на марше свобода, а не тирания, циничные расчеты чистой силовой политики не работают. Простая опора на старые стратегии баланса сил не может принести такого же практического успеха, как внешняя политика, которая опирается на американский демократический опыт и идеалы и зажигает огонь в сердцах миллионов свободолюбивых людей во всем мире»[205]. Своей задачей в 1990-е США провозгласили «продвижение демократии».

Падение коммунистических режимов в Восточной Европе в конце 1980-х, распад СССР и Югославии в начале 1990-х, ряд «цветных революций» на посткоммунистическом пространстве в начале 2000-х и «арабская весна» в начале 2010-х воспринимались и описывались в США как последовательные волны демократизации мира, «народных восстаний против авторитарных правителей»[206], сопровождавшиеся утверждением «американской модели» во все новых странах. То, что в некоторых случаях эти процессы приводили к гражданским войнам, этническим чисткам, а Югославию Соединенные Штаты бомбили, выйдя за рамки мандата НАТО, не принималось во внимание в этом доминирующем дискурсе «конца истории». Лишь спустя десятилетия некоторые эксперты признали ошибкой то, что «задачи демократизации были соединены с задачами обеспечения безопасности, что не пошло на пользу ни той, ни другой»[207].

Однако и сама демократизация по-разному виделась из Соединенных Штатов и из стран, в которых она проводилась. «Продвижение демократии» было провозглашено политической целью США после 1989 года — правда, к концу 2000-х после ряда провалов исследователи предложили различать «политическое» и «развивающее» значение этого словосочетания. Дело в том, что распад Восточного блока и самого СССР не привел к автоматическому установлению на этом пространстве режимов, которые можно было бы считать демократиями, но при этом он лишил внешнюю политику США ясной цели, которую они преследовали на протяжении холодной войны. Предположение, что все страны отныне движутся к единой модели демократического устройства, породило еще один термин и целое направление в политической науке и практике — «транзитологию», изучение перехода стран от авторитаризма к демократии.

США поддерживали демократизацию постсоветских стран — тем более что все бывшие социалистические государства Европы, включая Россию, провозгласили своей целью построение демократии. Помощь развитию гражданского общества, центральной части демократизации, оказывали как государственные структуры, так и частные фонды, самым известным из которых стал фонд американского миллиардера Джорджа Сороса. Вопреки конспирологическим теориям, активность Сороса не была частью американского государственного проекта, но он был убежден в превосходстве демократического устройства и стремился помогать продвижению свободы в мире.

Тем не менее рамки понимания событий в мире, установленные в годы холодной войны, сохранялись в американской элите на всем протяжении 1990-х. Во время конфликтов на территории бывшей Югославии и особенно во время Косовского кризиса 1998–1999 годов инерция политического языка и мышления заставляла американских политиков описывать президента Югославии Слободана Милошевича как «бывшего коммуниста и авторитарного лидера», что как будто делало его в глазах рядовых американцев более виновным в этнических чистках, чем если бы он был «обычным» националистом.

После терактов 11 сентября 2001 года давление внутренней политики, направленное на «продвижение демократии», стало особенно ощутимым. С одной стороны, терроризм было легко связать с режимами и группами, ненавидящими демократию (атака на США приравнивалась тут к атаке на демократию), а с другой — «пропущенный удар» надо было компенсировать успехами в продвижении американских ценностей в мире. Демократия продолжала считаться именно такой ценностью несмотря на то, что она уже давно существовала не только в Соединенных Штатах.

В этом контексте американское общество и элиты восприняли и череду кризисов в авторитарных и переходных режимах. Сначала кризисы возникли в нескольких постсоциалистических странах — Сербии (2000), Грузии (2003), Украине (2004), Кыргызстане (2005), в каждой из которых ключевую роль сыграли массовые уличные протесты против авторитарных правителей и результатов выборов, представлявшихся протестующим подтасованными. Эти события стали называть «цветными революциями» после того, как украинский протест победил как «оранжевый», грузинский — как «революция роз», а киргизский — как «тюльпанный». Американское общество, как это случалось и ранее во время всех европейских революций начиная с французской конца XVIII века, с энтузиазмом воспринимало новость о каждом новом народном протесте, видя в нем желание народов следовать проложенным американцами путем. Дипломаты и филантропы из США поспешили представить успехи «цветных революций» как результат своих усилий в деле «продвижения демократии».

Политическое руководство авторитарных стран тоже оказалось заинтересовано в представлении этих движений как результата внешнего вмешательства и организовало борьбу с продемократическими силами в своих странах как агентами американских интересов. Независимо от реального размера и эффективности финансовой или организационной помощи США и американских благотворителей сам факт такой помощи (считавшейся полезной вплоть до наступления кризиса) стал восприниматься как угроза.

Если для американских элит «продвижение демократии» оказалось неразрывно связано с продвижением американских интересов, то для руководства России, Китая и других авторитарных стран защита суверенитета означала также борьбу против демократизации своих обществ[208]. На новом этапе оказалась актуальной доктрина Киркпатрик, критиковавшей администрацию Картера в 1970-е за «продвижение демократии» в союзных США странах, которая гласила, что внешнее давление на авторитарные режимы способно привести к их ужесточению (в терминах, использованных Киркпатрик, — к установлению тоталитаризма), а не к победе демократии. Так, современные исследования показывают, что неудачи демократизации в последовавшие за «цветными революциями» годы стали результатом усвоения авторитарными режимами уроков этих революций[209].

Более того, американская помощь (независимо от ее реального размера) воспринималась консервативными элитами государств в контексте истории американского вмешательства во внутренние дела других стран, включая отделение Панамы от Колумбии и переворот 1953 года в Иране, происходившие при поддержке американского правительства и спецслужб. Эти истории усиливали недоверие к американской поддержке и опасения со стороны даже многих продемократических лидеров, что она может скорее скомпрометировать их дело, чем помочь ему.

Помимо убежденных сторонников демократии, выходивших на улицы и площади, протесты дали шанс на внешнюю поддержку оппозиционным элитам. Часть политических сообществ этих стран «брендировала» себя с разной степенью достоверности как «демократов», то есть вписала внутриполитическую борьбу в глобальный расклад противоборства демократии с авторитаризмом. Похожим образом во время холодной войны политические элиты стран «глобального Юга» или третьего мира обозначали себя сторонниками социализма или демократии для того, чтобы заручиться поддержкой одной из сверхдержав. Американская и российская элиты с готовностью восприняли эту новую «игру», возвращавшую в международные отношения привычную биполярность.

Несмотря