Шеф с системой. Трактир Веверин - Тимофей Афаэль

переносицу, вспоминая первые донесения. Какой-то мальчишка с беспризорниками начал продавать пирожки в Слободке. Мелочь, ерунда — таких каждый год появляется десяток, и столько же исчезает. Но этот оказался другим. Он договорился с Угрюмым и за полторы недели разросся так, что ему пришлось принимать меры.

Белозёров послал людей прикрыть лавочку. Казалось бы все решено, ан нет. Он появился на ярмарке и устроил соревнование с Кириллом Воронцовым. Громкое, с толпой зевак и ставками.

И победил.

Вот тогда всё и посыпалось, — думал Белозёров, глядя в окно на проплывающие дома. Кирилл после той ярмарки словно очнулся от спячки. Двадцать лет был послушным, платил долю, не высовывался — а тут вдруг вспомнил, что когда-то мечтал быть настоящим поваром, а не прислугой Гильдии. Взбрыкнул. Решил уйти в свободное плавание.

Белозёров, разумеется, начал давить. Понизил цены вдвое во всех трактирах в округе. Кирилл должен был приползти к нему.

И тут снова появился этот Александр. Вписался за Кирилла, взял на себя кухню, собрал команду из слободских оборванцев — и устроил вчерашний спектакль с ужином для элиты.

Зачем?

Вот это не давало покоя. Мальчишка строит свой трактир в Слободке — этот «Веверин», о котором он говорил тогда, когда Еремей предложил ему место в гильдии и мальчишка его унизил.

Так зачем ему «Гусь»? Зачем лезть в чужую войну, рисковать головой и наживать врагов?

Отвлекает, — вдруг понял Белозёров. — Сукин сын меня отвлекает. Пока я давлю «Гуся», он спокойно достраивает своё логово в Слободке, несмотря на то, что ее должны снести.

Мысль была неприятной. Белозёров не любил, когда его переигрывали — тем более какие-то безродные кашевары.

Он достал записную книжку и пролистал последние заметки. Рецепты — вот что главное. Вчерашний ужин доказал: этот Александр знает что-то, чего не знают другие повара.

Если заполучить рецепты…

Белозёров сделал пометку: «Внедрить человека на кухню или подкупить кого-то из команды». Слободские оборванцы наверняка продадутся за пару серебряных. А с рецептами в руках можно открыть десяток заведений по всему городу — и задавить оригинал конкуренцией.

Но это игра в долгую. А долг нужно взыскать через восемь дней.

Карета свернула на Заборную улицу, и Белозёров увидел знакомый каменный особняк с чугунной оградой и гербом над воротами. Дом Игната Савельевича Мокрицына, городского судьи и старого делового партнёра.

Партнёра — Белозёров усмехнулся про себя. Мокрицын был партнёром в том же смысле, в каком лошадь является партнёром кучера. Полезное животное, которое везёт куда скажут и получает за это овёс. Судья подписал пени, превратившие восемьсот серебра в две тысячи. Подписал один раз — подпишет и второй.

Карета остановилась. Кучер спрыгнул с козел, открыл дверцу.

Белозёров вышел, поправил перчатки и направился к парадному входу. В кармане лежал готовый приказ о досрочном погашении — оставалось только получить подпись.

Ты хорошо готовишь, мальчик, но я лучше считаю.

Слуга провёл Белозёрова в столовую, и первое, что он увидел — несчастное лицо Судьи над тарелкой овсянки.

Игнат Савельевич Мокрицын сидел во главе длинного стола, один как перст. Перед ним стояла миска с серой кашей и блюдце с варёным яйцом. Судья ковырял ложкой кашу с таким видом, будто его заставляли есть опилки.

Белозёров едва сдержал усмешку. Уж очень комично выглядел Мокрицын, страдающий над своей кашей.

— Приятного аппетита, Игнат Савельевич, — Белозёров прошёл к столу и сел напротив без приглашения. — Дело не терпит.

Судья поднял на него тяжёлый взгляд. Полное лицо с мешками под глазами, редеющие волосы, аккуратно зачёсанные на лысину. Мокрицын был из тех людей, которые выглядят старше своих лет — сорок пять, а кажется, что все шестьдесят.

— Какой к чёрту аппетит, Еремей… — он отодвинул тарелку с брезгливой гримасой. — Ты пришёл испортить мне утро окончательно?

— Разве оно ещё не испорчено? — Белозёров кивнул на овсянку. — После вчерашнего пира эта каша, должно быть, застревает в горле.

Белозеров сказал это намеренно, чтобы прощупать почву и узнать об ужине непосредственно от участника.

Мокрицын дёрнул щекой. Белозеров попал в больное.

— Не напоминай… — Судья откинулся на спинку стула, сложив руки на объёмном животе. Говорил он медленно, растягивая слова. — Я всю ночь не спал. Лежал и думал об этом проклятом супе. О паштете. О… — он сглотнул, — о десерте.

— Груша в вине? — уточнил Белозеров, который уже успел навести справки.

— Рубиновое сердце, — Мокрицын произнёс это почти благоговейно. — Она таяла на языке, Еремей. Таяла. А сегодня утром я проснулся — и что? Овсянка. Жена говорит, полезно для желудка. — Он скривился. — Какой желудок, когда душа горит?

Белозёров слушал эту тираду с нарастающим раздражением. Судья, взрослый мужчина, государственный чиновник — и ноет о еде как капризный ребёнок.

— Я пришёл по делу, Игнат Савельевич.

— Дело подождёт… — Мокрицын махнул рукой. — Налей себе чаю, если хочешь. Или вина. Вон там, на буфете.

— Не хочу.

— Как знаешь… — Судья снова потянулся к овсянке, зачерпнул ложку, поднёс ко рту — и с отвращением опустил обратно. — Не могу. Физически не могу это есть. После вчерашнего — не могу.

Белозёров начинал терять терпение. Он приехал решать дела, а не слушать гастрономические страдания. Он и так уже все понял об этом проклятом ужине.

— Игнат Савельевич…

— Знаешь, что самое обидное? — Мокрицын будто не слышал. — Я ведь пытался. Подошёл к Кириллу после ужина, намекнул, что мог бы придержать вексель. Дать отсрочку. Думал — они оценят, будут благодарны, потом пригласят в этот их «Веверин»…

Белозёров замер.

— И что?

— А ничего, — Судья скривился так, будто откусил лимон. — Этот мальчишка, повар, он… Он мне отказал. Вежливо, но твёрдо. Сказал — не нужно. Мы, говорит, сами справимся.

Вот как, — подумал Белозёров. — Вот почему у Мокрицына такая кислая рожа. Не еда его мучает — уязвлённое самолюбие.

— Он тебе отказал, — повторил Белозёров медленно. — В услуге.

— Именно! — Мокрицын хлопнул ладонью по столу, и посуда жалобно звякнула. — Я, городской судья, предложил ему руку помощи — а он… он посмотрел на меня так, будто я попрошайка у церкви!

Белозёров откинулся на стуле и позволил себе улыбку. Ситуация становилась интереснее. Мокрицын обижен, уязвлён, жаждет мести — идеальное состояние для того, чтобы подписать любую бумагу.

— Что ж, Игнат Савельевич, — он полез во внутренний карман камзола. — Кажется, у меня есть способ восстановить справедливость.

Белозёров достал из кармана сложенный лист бумаги и положил на стол между собой и Судьёй.

— Что это? — Мокрицын покосился на документ, не притрагиваясь.

— Приказ о досрочном погашении долга. По векселю Воронцова.

Судья потянулся к бумаге, развернул, пробежал глазами. Брови его медленно