Шеф с системой. Трактир Веверин - Тимофей Афаэль

— Три дня… — протянул он. — Ты хочешь сократить срок с восьми до трёх?

— Именно.

— На каком основании?

Белозёров сложил пальцы домиком — привычный жест, который помогал ему думать и одновременно производил впечатление на собеседников.

— Основания найдутся. Угроза неплатёжеспособности должника. Подозрение в мошенничестве. — Он пожал плечами. — Выбирай любое, Игнат Савельевич. Ты же судья, тебе виднее, какая формулировка красивее ляжет в дело.

Мокрицын молчал, глядя на бумагу. Пальцы его побарабанили по столу — нервный жест, который Белозёров отметил с удовлетворением.

— Подпиши, — сказал он мягко, почти дружески. — И мы заберём «Гуся» до конца недели. Законно и без шума.

— Без шума… — эхом повторил Судья.

— Ты же понимаешь, Игнат, это в интересах города. Убрать банкрота, освободить помещение для более… надёжного владельца. — Белозёров позволил себе лёгкую улыбку. — Гильдия будет благодарна. Я буду благодарен.

Он сделал паузу, давая судье осознать сказанное. Благодарность Гильдии — это деньги. Его личная благодарность — это защита. Мокрицын знал правила игры, они работали вместе не первый год.

Судья поднял глаза от бумаги. Лицо его было странным — не испуганным, не жадным, а каким-то… задумчивым.

— Скажи мне, Еремей… — он говорил ещё медленнее, чем обычно, словно взвешивал каждое слово. — Этот повар, Александр. Он ведь готовит в «Гусе»?

— Готовит. И что?

— И если мы заберём «Гуся»… он уйдёт?

Белозёров нахмурился. Вопрос казался странным, неуместным.

— Скорее всего. Какая разница?

— Большая… — Мокрицын снова посмотрел на приказ. — Очень большая разница, Еремей.

Что-то изменилось в воздухе. Белозёров почувствовал это кожей — тот самый момент, когда послушная лошадь вдруг упирается и отказывается идти дальше.

— Игнат Савельевич, — он наклонился вперёд, и голос его стал твёрже. — Мы партнёры. Давние партнёры. Ты подписал пени на этот долг — восемьсот серебра превратились в две тысячи. Одна подпись, помнишь? Теперь я прошу ещё одну. Последнюю.

Мокрицын не ответил. Он сидел, уставившись на бумагу, и молчал.

И в этом молчании Белозёров впервые почувствовал что-то похожее на тревогу.

Мокрицын поднял голову, и Белозёров увидел, как его лицо наливается багровым.

— Три дня… — Судья произнёс это тихо, почти шёпотом. — Ты хочешь, чтобы я снова сделал за тебя грязную работу.

— О чём ты? — Белозёров нахмурился. — Мы партнёры.

— Партнёры⁈ — Мокрицын бросил бумагу на стол так резко, что та скользнула по полированному дереву и едва не упала на пол. Салфетка полетела следом. — Партнёры, Еремей⁈

Он встал, и стул с грохотом отъехал назад. Белозёров смотрел на это с растущим изумлением. За пятнадцать лет знакомства он ни разу не видел Мокрицына в таком состоянии.

— Вчера этот мальчишка, этот повар… — Судья задыхался от злости, слова лезли из него рвано, без привычной тягучести. — Он смотрел мне в глаза, Еремей. Смотрел и отказывал. Знаешь почему?

— Потому что он наглый щенок, который…

— Потому что он знает! — Мокрицын ткнул пальцем в сторону Белозёрова. — Он знает, чья подпись стоит под теми пенями! Знает, кто превратил долг в две тысячи! Я, Еремей! Я — по твоей просьбе!

Белозёров открыл рот, чтобы возразить, но Судья уже не слушал.

— Я пошёл у тебя на поводу. Подписал эти чёртовы проценты. И из-за этого… — голос его дрогнул, — из-за этого я вчера остался без места в «Веверине». Я стал врагом человеку, который готовит как бог!

— Да какая разница, как он готовит⁈ — Белозёров тоже повысил голос. — Это деньги, Игнат! Просто деньги!

— Для тебя — деньги! — Мокрицын навис над столом, упираясь в него кулаками. Лицо его побагровело до свекольного оттенка. — А для меня — жизнь! Ты хоть понимаешь, что я чувствовал сегодня утром? Когда сел за эту… — он с отвращением махнул на тарелку с остывшей овсянкой, — за эту солому, после того как вчера пробовал настоящую еду⁈

— Игнат…

— Я хочу когда-нибудь поесть в этом «Веверине»! — Судья почти кричал. — Хочу получить эту чёртову чёрную метку! Хочу, чтобы меня пускали туда как гостя, а не как врага!

Белозёров смотрел на него молча. В голове не укладывалось: городской судья, взрослый человек, серьёзный чиновник — истерит из-за еды. Из-за какого-то супа и паштета.

— А теперь ты хочешь, чтобы я добил его окончательно, — Мокрицын выпрямился, тяжело дыша. — Чтобы поставил свою подпись и похоронил последний шанс попасть за его стол вместе с остальными уважаемыми людьми, которые точно туда попадут, потому что они не душили Александра!

— Ты преувеличиваешь. Всё можно замять, договориться…

— С этим? — Судья горько рассмеялся. — Ты его не знаешь, Еремей. Я видел его глаза. Он не из тех, кто прощает и забывает. Он помнит и он ждёт.

Белозёров молчал. Впервые за долгие годы он не знал, что сказать. Мокрицын — его карманный судья, послушный инструмент, который подписывал всё, что требовалось — стоял перед ним и отказывался. Из-за еды. Из-за мечты когда-нибудь попасть в трактир.

Мир сошёл с ума, — подумал он.

— Я не буду больше твоим кистенём, Еремей, — Судья говорил уже тише, но твёрже. — Хватит. С меня довольно.

Мокрицын взял со стола приказ о досрочном погашении.

Белозёров смотрел, как толстые пальцы Судьи сминают бумагу — ту самую бумагу, которую он вёз через полгорода, которую составлял лично, подбирая формулировки. Смотрел, как Мокрицын рвёт её пополам, потом ещё раз, и ещё, с каким-то мрачным удовлетворением.

Клочки посыпались на пол, на остывшую овсянку, на скомканную салфетку.

— Игнат… — начал Белозёров.

— Срок — по векселю, — отрезал Судья. Голос его снова стал медленным и тягучим, но теперь в нём звенела сталь. — Восемь дней. Ни часом меньше.

— Ты понимаешь, что делаешь?

— Прекрасно понимаю… — Мокрицын обошёл стол и остановился в двух шагах от Белозёрова. Они были почти одного роста, но сейчас Судья казался выше — от злости, решимости, от чего-то ещё, чему Белозёров не мог подобрать названия. — И вот что я тебе скажу, Еремей Захарович. Если твои приставы сунутся к «Гусю» раньше срока без моего ведома… — он сделал паузу, — я об этом узнаю. И тогда уже не повар станет твоей главной проблемой.

Белозёров стиснул зубы. Угроза была прозрачной: Мокрицын сидел на своём месте пятнадцать лет и знал о делах Гильдии достаточно, чтобы утопить половину её членов. До сих пор это знание работало в обе стороны — гарантия взаимного молчания. Но если Судья решит заговорить…

— Ты пожалеешь об этом, — сказал Белозёров тихо.

— Возможно… — Мокрицын пожал плечами. — А возможно, впервые за много лет я сделал что-то правильное.

Он поднял руку и указал на дверь. Жест был красноречивее любых слов.

Белозёров не двигался. Смотрел на человека, которого считал своим инструментом, и пытался понять,