Шеф с системой. Трактир Веверин - Тимофей Афаэль

class="p1">А потом начался сухой и громкий треск, как будто кто-то ломает охапку хвороста. Звук шёл изнутри Луки. Трещали его руки, пальцы и суставы. Старик выгнулся дугой, и я увидел, как под кожей его предплечий вздуваются чёрные линии. Вены темнели на глазах. Эта тьма расползалась ветвистым узором от запястий к локтям.

Лука беззвучно закричал, только рот его был распахнут в немом вопле, а из горла вырывается сиплый свист.

Я стоял и смотрел.

Вмешиваться было нельзя. Эликсир работал, очищал нервные пути, выжигал болезнь и выращивал новое на месте мёртвого. Любое воздействие сейчас могло убить старика вернее, чем сама болезнь.

Треск усилился. Лука рухнул на колени, вцепился здоровой рукой в край лежанки. Чёрные линии добрались до плеч, поползли по шее, и на мгновение мне показалось, что его сейчас разорвёт изнутри, что я переборщил с дозировкой и моя кровь сделала эликсир слишком сильным…

Вдруг повисла тишина.

Она обрушилась так резко, что у меня заложило уши. Треск оборвался на полузвуке, чёрные линии под кожей начали бледнеть, растворяться и исчезать. Лука застыл на коленях, согнувшись пополам, тяжело дыша.

Я замер в ожидании.

Вдруг старик медленно поднял руку. Поднёс её к лицу, повернул ладонью к себе, потом от себя. Пальцы его больше не дрожали. Он их согнул и разогнул нарочито медленно, проверяя отзывчивость.

— Господи… — прошептал он. — Боже мой…

Я выдохнул.

Система. Статус пациента.

Пациент: Лука, резчик

Нервная Иссоха: ИЗЛЕЧЕНА

Тремор: УСТРАНЁН

Побочный эффект: «Рука Мастера» — повышенная точность движений

Состояние: Стабильное

Получен опыт: +4200 ед.

Бонус за уникальный рецепт: +800 ед.

Бонус за первое применение: +500 ед.

УРОВЕНЬ ПОВЫШЕН!

Текущий уровень: 18

Доступно очков навыков: 1

Я закрыл интерфейс. Потом займусь.

Лука поднялся на ноги, пошатываясь. Лицо его было мокрым от пота, глаза блестели лихорадочным огнём. Он смотрел на свои руки так, как верующий смотрит на явленное чудо.

— Они слушаются, — голос его дрожал, хотя руки были неподвижны. — Повар… они слушаются…

— Я вижу.

— Год… — он сглотнул. — Целый год я не мог… А теперь…

Старик метнулся к куче хлама в углу и начал рыться в ней, отбрасывая тряпьё, обломки, какие-то склянки. Вытащил деревянный ящик, сдул пыль, открыл. Внутри лежали резцы — десятка два, разных форм и размеров, тускло блестящие в свете очага.

Лука схватил один из них, повертел в пальцах. Движения были точными, уверенными, без тени той проклятой дрожи, которая превращала его жизнь в ад.

— Дерево, — пробормотал он. — Мне нужно дерево. Где-то тут был чурбак…

Он снова нырнул в хлам, выволок на свет обрезок размером с два кулака. Уселся прямо на пол, прижал чурбак коленями и полоснул резцом по поверхности.

Стружка упала на пол идеальной спиралью.

Лука засмеялся. Тихо, потом громче, потом в полный голос — счастливым безумным смехом человека, которому только что вернули смысл жизни. Резец мелькал в его руках, стружка летела во все стороны, и на глазах бесформенный чурбак превращался во что-то осмысленное.

— Год, — бормотал он, не прекращая работы. — Год без этого. Год сидеть и смотреть, как руки трясутся. Видеть в голове картинку и не мочь её вырезать. Год…

— Лука.

Он не слышал. Резец впивался в дерево снова и снова, высекая линии, углубления, изгибы. Старик работал с яростью голодного, дорвавшегося до еды.

— Лука!

— А? — он поднял голову и уставился на меня дикими глазами. — Чего тебе?

— Дракон для вывески. Помнишь уговор?

— Да-да, — Лука нетерпеливо отмахнулся. — Сделаю. Через неделю приходи. Нет! Сам принесу!

— Не торопись. Мне нужна качественная работа, а не…

— Иди отсюда!

Я моргнул.

Старик уже снова склонился над чурбаком, резец мелькал как живой. Он даже не смотрел в мою сторону.

— Ты мне свет загораживаешь, — буркнул он. — Стоишь тут, маячишь. Иди давай, не отвлекай. У меня руки тряслись, а не маразм случился. Дракон будет, никуда не денется, а сейчас — вон отсюда, работать мешаешь.

Я открыл рот, чтобы возразить — и закрыл. В глазах Луки горел огонь из-за которого он сейчас не видел ничего, кроме дерева под резцом. Я узнал этот взгляд. Видел его в зеркале, когда впервые взялся за готовку в этом мире.

Одержимость мастера, которому вернули его ремесло.

— Хорошо, неделя, — сказал я, отступая к двери. — Не подведи меня, старик. Степку пришлю он тебе продуктов принесет.

Лука не ответил. Он уже забыл обо мне, целиком погружённый в работу. Стружка летела на пол, резец пел в умелых руках, и старая лачуга наполнялась звуком, которого не слышала целый год.

Я вышел на крыльцо и прикрыл за собой дверь.

Зур и Бирка ждали у калитки, навострив уши. Услышали смех хозяина, учуяли перемену. Бирка заскулила, завиляла хвостом.

— Порядок, — сказал я им. — Хозяин ваш теперь в норме. Только кормить его не забывайте — сам он ближайшие дни вряд ли вспомнит про еду.

Собаки смотрели на меня жёлтыми глазами. Понимали или нет — неважно. Я потрепал Бирку по голове и зашагал прочь, к Слободке.

Солнце уже поднялось над крышами, туман рассеивался. День обещал быть долгим.

* * *

Григорий «Угрюмый»

Угрюмый стоял посреди двора «Веверина» и смотрел, как его мир обретает форму.

Каменное здание высилось над ним, и даже сейчас, в строительных лесах и с заколоченными окнами, оно внушало уважение. Готические арки, стрельчатые проёмы, горгулья над входом — пусть пока ещё обколотая и ждущая реставратора, но уже грозная. Не трактир — крепость.

Вокруг кипела работа. Три десятка человек сновали по двору и внутри. Каменщики возились с лепниной на фасаде, восстанавливая выщербленные временем узоры. Плотники заканчивали менять прогнившие балки под крышей — последние две, остальные уже стояли.

Григорий посто стоял, скрестив руки на груди, и наблюдал, отслеживая каждого работника.

Много лет он правил Слободкой. Собирал дань, разруливал споры, держал в узде воров и попрошаек. Его боялись, уважали, ненавидели — в зависимости от того, по какую сторону его воли оказывался человек, но всё это было про выживание, про то, чтобы не сдохнуть в грязи и не дать сдохнуть своим.

А сейчас он смотрел на будущее, которое росло не из земли, а возрождалось из старых камней.

Внутри здания глухо стучали молотки — там ставили перегородки, отделяя кухню от общего зала. Печник Прохор, закончивший печь теперь выкладывал очаги для поваров. Полы перестелили, крышу залатали.

Взгляд Угрюмого скользил по двору, отмечая детали. Рыжий парень у лесов халтурит — раствор месит кое-как, половина на землю летит. Двое у телеги с камнем отлынивают, думают, что за штабелем их не видно.