Сакральные квесты. Зачем религия и мифология в видеоиграх - Леонид Владимирович Мойжес

Развитие этих диалогов, в свою очередь, выстраивает довольно ясную картину, в которой смерть Гейла изображается ненужным самопожертвованием, которого можно избежать и которое проистекает из нездоровых отношений Гейла с бывшей возлюбленной. Наиболее приятные для самого Гейла концовки подразумевают, что он либо заканчивает отношения с Мистрой и становится уважаемым преподавателем в магической академии, либо сам превращается в божество магии, потенциально бросающее вызов бывшей возлюбленной.

Интересной особенностью сюжета Гейла служит то, что он практически лишён, собственно говоря, религиозной составляющей. Гейл, особенно в начале игры, искренне влюблён в Мистру, но его чувства носят чисто романтический характер – показательно, что в рамках романа с ним Мистра упоминается в ключе «бывшей девушки». Дальнейшие предложения Мистры к Гейлу тоже не подразумевают логики поклонения. В крайнем случае, Мистра или верный ей Эльминстер ссылаются на этику её религии – по сути, на личную философию Мистры. Но и такие аргументы достаточно быстро сводятся к рассуждениям в логике прагматической пользы или вреда от того или иного подхода к использованию доступных Гейлу и его компаньонам инструментов и знаний.

Складывающаяся история оборачивается ещё одним смешением древних и современных подходов. С одной стороны, история несчастливой любви богини и героя, совершившего глупый поступок ради возлюбленной, очевидно перекликается с эстетикой многим хорошо знакомых эпических мифов, повлиявших на изображение божеств в фантастической среде. С другой стороны, этот сюжет в BG 3 видоизменён за счёт появления в нём двух дополнительных измерений. Во-первых, этического: первоначальный эксперимент Гейла – поступок не просто немудрый или нарушающий волю его возлюбленной, но и объективно безответственный, и в то же время довольно амбициозный, поддающийся трактовке в духе романтизма и мотива «похищения огня». Во-вторых, психологического: игра обозначает отношения Мистры и Гейла как нездоровые и нежелательные для самого Гейла даже при условии, что богиня согласится принять его назад – один из возможных финалов, доступных, если Гейл выступает не компаньоном Тава, а главным героем.

Самое главное – Мистра практически лишена божественности. Напротив, её божественность скорее мешает сценаристам, вынуждая их искать объяснение тому, что она не вмешивается лично в конфликт с Абсолютом, очевидно представляющим для неё угрозу. Зато она органично встраивается в общий ряд с персонажами из предысторий других компаньонов Тава: многие из них вынуждены с помощью Тава бороться с могущественной фигурой, претендующей на контроль над персонажем. Конфликты носят как фактический, так и психологический характер, выстраиваясь в цельную картину превознесения идеи преодоления прошлого, сепарации и обретения независимости: от борьбы Уилла с Мизорой и Шэдоухарт с её культом до отказа Гейла выполнять приказы Мистры, игра кодирует «хорошим»[58] исходом событий отделение от кого-либо вышестоящего, претендующего на контроль.

Мистра в таких условиях выступает как просто ещё одна могущественная фигура, не отличающаяся онтологически от великого вампира, могущественного демона, бессмертного тирана или культа. Любопытно, что даже Тав-клерик практически лишён возможности в диалогах с Гейлом обращать внимание на то, что тому стоило бы добиваться её прощения из соображений благочестия, а не разбитого сердца или вынужденного самопожертвования ради победы над Абсолютом. Но игра за клерика в BG 3 вообще представляет собой интересное пространство для исследования.

Религиозные возможности игрока

Наконец, важно заметить, что игрок и сам может выступить в роли верующего. В отличие от некоторых более старых игр по D&D – например, Neverwinter Nights 2 – выбор божества не является частью создания персонажа. Однако целый ряд классов очевидно ссылаются на религиозные образы – уже упомянутые друиды, клерики, паладины, а также монахи, образ которых основан на мастерах восточных единоборств. Особенного внимания заслуживают клерики, как единственный класс, не дающий никакого простора для нерелигиозной интерпретации. Если друиды, монахи или даже паладины в рамках BG 3, как и в рамках последней редакции D&D, в целом могут восприниматься как герои, движимые этикой и обладающие уникальными силами, но не связанные с конкретной религией, то клерики обязаны выбрать божество для поклонения на старте. А на протяжении игры Таву-клерику иногда становятся доступны реплики, связанные конкретно с почитаемым им божеством.

Надо сразу сказать, что такая возможность для интерпретации показательна сама по себе. Сверхъестественные способности «религиозных» классов, очевидно, в значительной степени вдохновлены мифами и фольклорными историями о чудесах, что нагляднее всего проявляется в способности паладина лечить других буквально наложением рук, а также во многих заклинаниях жрецов. В авраамическом контексте такие истории подразумевают, что это Бог творит чудеса, проводником которых выступает его праведный служитель. Однако в рамках BG 3 силы клерика настолько же «его собственные», как силы любого другого персонажа.

Это наглядно видно на примере Шэдоухарт, сменившей одно божество на другое без потери способностей, но не только. Хотя любой из богов в D&D имеет собственную этику, о которой игроку сообщают при создании персонажа, нарушение этой этики не чревато для клерика утратой способностей. Клерик уже упоминавшегося Ильматера – бога, призывающего заботиться о страждущих – спокойно может быть сколько угодно жестоким, коварным и жадным, не рискуя утратить силы – получение потенциально большего количества опыта за счёт более эффективного выполнения заданий может сделать его даже могущественнее. А Кетерик Торм, упоминавшийся выше, обрёл способность превращаться в жуткое воплощение своего божества Миркула не за счёт веры или жертвоприношений, а за счёт «исследований», как можно понять по одной из записок в его кабинете. Да, можно заметить, что BG 3, вслед за пятой редакцией D&D, подразумевает, что сила паладина проистекает из самой его клятвы, а не от божества, которое выступает скорее удобным, но не обязательным фокусом для такого общения. Вокруг этой идея строится образ Минтары, паладина-дроу, разочаровавшейся в богах вообще. Но Кетерик Торм как раз изображён как персонаж религиозный – но его обретение способности божества всё равно строятся вокруг исследования, а не ритуалов или веры.

Но если способность совершать чудеса для клерика, собственно, не связана с богом, то где именно религия проявляется? В первую очередь, в диалогах – но в них же мы видим интересную особенность, состоящую в том, что игра не даёт никакого консистентного видения клерика как класса. Исследовательницы религии Биргит Майер и Аннелиес Мурс определяли религию как совокупность «практик медиации», которые «заявляют о своей способности опосредовать трансцендентное, духовное или сверхъестественное и тем самым обеспечивать их доступность для верующих». Хотя такое определение не лишено своих проблем, идея религии как практики медиации, соединяющей