Сакральные квесты. Зачем религия и мифология в видеоиграх - Леонид Владимирович Мойжес

Внимание к материальному в контексте религии затмевает не только идею мистического, но даже внимание к психологии: BG 3 вскользь упоминает набор людей в культы через оказание им помощи и психологические манипуляции, но глобально процесс изображён в логике технологических манипуляций или прагматических сделок. Появление в отношении с богами эмоциональной компоненты, как в случае с Гейлом, противопоставляется религиозной вере, а не дополняет её.

Мир BG 3 устроен так же, как мир европейского Просвещения XVIII века: огромный механизм, управляемый ясными законами взаимодействия материальных объектов и невидимых, но оттого не менее объективных и измеряемых энергий. Естественным следствием такой материалистической картины мира оказывается энциклопедизм и представление о том, что вся вселенная разделена на ясные категории: типы существ, от животных до божеств, со своими свойствами, жёстко продиктованными материальными соображениями и ясными границами возможностей. Мы уже видели примеры биологизирующего энциклопедизма в том, как D&D работала с образами фантастической среды на примере троллей, и BG 3 с её боевой механикой, строящейся вокруг манипуляций с объектами и элементами, а также комбинаций заклинаний, только подчеркивает ту же логику.

Обращает на себя внимание и мотив избранного, лишённого избранности. Множество видеоигр строят сюжет вокруг героя, отмеченного судьбой, и это служит обоснованием особых способностей протагониста и его специфической роли в сюжете – яркий пример такого подхода мы видели в The Elder Scrolls III: Morrowind. BG 3 на первый взгляд сохраняет верность старому подходу. Главный герой и его спутники обладают особыми свойствами, выделяющими их на фоне остальных, и эти свойства дают доступ к особым игровым механикам и обосновывают роль Тава в истории. Но эти свойства материалистичны и лишены мистической составляющей: Тав – не потенциальное перерождение древнего героя, чья судьба продиктована миссией, не проклятый потомок богов, обречённый нести на себе печать смерти, а субъект, пострадавший от неэтичного эксперимента, наделившего его особыми способностями.

Такая картина мира, естественно, привносит с собой скепсис в отношении богов. Материалистическая картина мира подразумевает, что претензии богов на особое положение оправданы не более, чем претензии на него простых смертных. Отягчающим обстоятельством выступает то, что боги претендуют не только на политический, но и на идейный контроль, навязывая людям индивидуальные ограничения через этику – решение, допустимое в картине мира, где боги действительно обладают иным статусом, нежели люди, но в схеме BG 3 ставящее их в положение тоталитарных диктаторов.

Любопытно отметить, что при этом в политическом смысле BG 3 – игра чрезвычайно консервативная. Если идти по ней «добрым» путём, то на общественном уровне герои никогда не будут пытаться ничего менять – только сохранять и восстанавливать. Они защищают политическую власть во Вратах Балдура, защищают рощу друидов, снимают проклятие, царящее над отдельным регионом, восстанавливая всё, как было. Стремление к переменам и системная, а не индивидуальная критика общественного устройства служат маркерами антагонистов и орудием пропаганды тайных культов. Хальсин или Уилл могут рассуждать на тему проблем Врат Балдура и всего региона, где разворачиваются события, – но исправлять их они намереваются личными действиями, а не политическими преобразованиями.

Выступление против богов, как и против других сверхъестественных существ, выступает удобной формой привнесения под маской бунта борьбы за сохранение всего по-старому. Мир BG 3 в своих социальных и экономических аспектах похож на современность: это капиталистическое общество с прессой, банками, регулярной армией, тюрьмами, полицией, выборной властью, религиозным и расовым плюрализмом – и столь же повсеместным бытовым расизмом. Труд устроен по принципу профессионализации, а сословные различия, хотя и обозначены наличием титулованных персонажей, не играют большой роли – сюжеты целого ряда героев, начиная с Горташа, наводят на мысль о том, что социальной мобильности во Вратах Балдура позавидовали бы многие города современности.

Частью такой схемы, естественно, выступает секулярность и отделение религии от государства, благодаря чему религия оказывается для разработчиков удобным инструментом для конструирования угрозы сложившемуся порядку вещей. Культ, нарушающий привычные правила игры, не позволяющий исповедовать веру в индивидуальном порядке, а толкающий к созданию общественных объединений, выступает удобным способом дать игрокам ощущение сопротивления какой-то грозной силе при том, что реально они сражаются за неизменность сложившегося порядка.

Но самое главное – важно понимать, что под «существующим порядком» подразумевается положение дел не столько в самих Забытых Королевствах, сколько в нашем собственном мире: аспекты выдуманной вселенной BG 3, которые отличают устройство этого общества от нашего, вроде всевластия богов, критикуются строго и решительно. Герои выступают как «агенты современности», защищающие идеалы и покой среднего класса в представлении разработчиков от нападок со стороны приверженцев системных перемен и разрушения привычного образа жизни, от доведённых до вооружённого мятежа представителей расовых меньшинств до слишком зарвавшихся представителей элит.

Образы культов, собирающих угнетённых на вооружённую борьбу и нарушающих секулярные правила игры, как и образы божеств, претендующих на слишком большой контроль над верующими, идеально вписываются в такую схему. Убедительность такой картине придаёт фантастическая среда, предоставляющая богатый арсенал сюжетов борьбы между героем-вольнодумцем и религиозными элитами или даже богами.

Яркость и, даже в большей степени, привычность такого образа легко затмевает тот факт, что в породивших и популяризовавших его историях XIX и начала XX века религия позиционировалась как атрибут и орудие властей предержащих, плоть от плоти истеблишмента, и противостояла действительно одинокому герою. Но в BG 3, напротив, религия выступает революционной[59] силой, а герой защищает существующую картину мира, разделяемую как большинством рядовых обитателей и правителей выдуманной вселенной, так и мейнстримом игроков.

Понятно, что множество особенностей игры, особенно касающихся игровой механики, продиктованы не политическими взглядами разработчиков, а игромеханическими условностями. Сделать механику, которая учитывала бы лояльность клерика учению его божества при наложении заклинаний, тяжело, как и написать механику, позволяющую проповедовать, или диалоги, которые выстраивали бы образ Мизоры или Рафаэля как «инаковых» и чуждых существ.

Но объяснение проблемы сложностью задачи само по себе неудовлетворительно. BG 3 – огромная игра, потребовавшая от разработчиков гигантского количества усилий и впечатляющего внимания к деталям. Диалоги со множеством животных, возможные благодаря конкретному заклинанию, многообразные пути прохождения, комплексная боевая механика – разработчики не стеснялись экспериментировать и не жалели ресурсы, когда им это было нужно. Но в данном случае им показалось – и, судя по успеху BG 3, вполне оправданно – что запроса на соответствующие элементы просто нет, так как складывающаяся картина соответствует идеологии достаточного числа игроков, как в отношении общества, так и в отношении религии. А перед тем как проговорить потенциальные общественные последствия этого