Чёт-нечет. Раздел старинного имения, или Пособие по новейшей литературе - Захар Прилепин

Филиппов, говорю, уже мог бы получить статус «государственного писателя» этой войны – если б государство и его соответствующие министерства хоть на минуту задумались о том, что такой писатель стране нужен.

Впрочем, мы не об этом, – мы о литературе.

Роман был написан Филипповым стремительно – в коротких отпусках, и это, пожалуй, чувствуется: текст составлен из рассказов, скреплённых в основном за счёт единого главного героя (в котором без труда угадывается автор, сначала – чиновник, а затем – сапёр, имеющий позывной «Вожак», как и сам Филиппов). Ближе к финалу текста появляются несколько вставных военных новелл, к общему сюжету имеющих отношение опосредованное, но создающих, что называется, необходимый фон.

При некоторой формальной «разобранности» текста и явной спешке, в которой он был написан (Филиппов признаётся, что опасался не дожить до окончания работы), – роман мог, прямо скажем, не получиться.

Или, как минимум, восприниматься со скидкой на обстоятельства: мол, поймите сами – парень воюет, ему некогда, написал, как сумел.

Но роман – получился.

Филиппов вытянул его, как иной раз вытягиваются на фронте, казалось бы, нерешаемые боевые задачи: «на бровях», рывком, честным нахрапом, злым упрямством.

Всё там сцепилось, прижилось, проросло: мирная часть не перетягивает военную, динамика не теряется, персонажи – зримы, война подана профессионально, пафос – минимизирован, рефлексии скручены до возможного минимума (но они есть, потому что – неизбежны, и хорошо, что есть).

Иногда поражаешься, что прекрасный поэт Филиппов пишет прозу, столь скупо расходуя безусловно имеющиеся у него описательные средства: в тексте – минимум метафор и сложносочинённых предложений; автор чужд всякому украшательству.

Здесь он, вспоминая приведённые выше фамилии, к Симонову куда ближе, чем к Марлинскому.

В отличие от Симонова, здесь нет абсолютной ненависти к противнику. В отличие от Марлинского – нет его романтизации.

«– Кирюха, – начал Спрут, пока они сидели в роте и подгоняли снаряжение, – а ты знаешь, что в лесополке сидят пидоры?

– Знаю.

– А ты знаешь, что пидоры нас тоже называют пидорами?

– И это знаю.

– А почему так?

– Наверное, потому что они русские.

– Точно. Только пидоры».

Для озадаченных и оскорбившихся скажем сразу, что табуированной лексики в книге больше нет.

Зато есть концентрированная суть случившейся войны и целая галерея образов русских пацанов, мужиков, ушедших на неё и оставшихся там.

Не зная никого из них, вы, если хоть когда-то жили среди народа, узнаете каждого. А если не жили – узнаете, как они выглядят, чем дышат, о чём говорят.

Как воюют, наконец.

На самом деле, они такие же, как оставшиеся здесь, в тылу.

Просто они не остались здесь. Они остались там.

Филиппов, помимо боевых задач, выполнил ещё и писательскую, извечную: собрал и сохранил их имена. Даже если это – позывные.

«Мужчины обрастали позывными, словно натягивали на себя шкуру собственноручно убитого зверя. И этим зверем были они сами, они – прошлые, мирные, гражданские».

Философ на войне

Евгений Журавли: «Линия соприкосновения»[42]

Каждый год, в дни рождения братьев Стругацких, неизменно натыкаюсь на рубрику, где перечисляются любимые афоризмы из их сочинений.

Признаться, я и несколько романов Стругацких люблю, а с одним из братьев и вовсе переписывался, и очень уважал его, – но эти афоризмы, извлечённые из текста, всегда как-то, что ли, заставляют усомниться в глубине их мышления.

Все «прозрения духа» братьев Стругацких отдают идеалистическим, мелководным шестидесятничеством, и родственны не столько русской классике – мало склонной к броской фразе, – а голливудскому кино, их понтовым диалогам, поставляемым наблатыкавшимися сценаристами в промышленных масштабах.

К чему сей зачин? А к тому, что у Евгения Журавли афористичность на квадратный метр текста – зашкаливающая.

Если кто-нибудь однажды, шутки ради, в традиционной рубрике «Любимые афоризмы братьев Стругацких» заменит афоризмы фантастов на его – гарантированы многочисленные комментарии в стиле: «Братья – недосягаемы!», «Ничего сравнимого с ними так и не читал до сих пор!».

При том, что пишет Журавли никакую не фантастику, а сугубый реализм, и никакие литературные понты ему, казалось бы, не свойственны.

Но, посмотрите, я выписал из пары рассказов (а в книге их 28).

«Целенаправленное неравнодушие всегда корыстно».

«Трусость не засчитывается в жизнь».

«Только две смерти хороши. В кругу внуков или на войне».

«Человек – как огурец: в каком рассоле полежал, таким на вкус и становится».

«Может, ненависть – это просто отторгнутая любовь?»

«Я заботливо запахнул ей халат, чтоб не продуло. Случайный человек. В конце концов, все люди случайны».

«Вселенная благоволит настойчивым».

«Никого не жалей. Все всё понимают, просто боятся признать».

«Вычистить из себя любовь – тоже любовь».

«Люди часто дарят то, что пора выбросить. Пусть совесть их будет спокойна. Они мудаки».

Естественно, извлечённые из текста, – эти фразы не действуют так обжигающе, как в рассказах Журавли; но уровень концентрации мысли, думаю, понятен.

Журавли – писатель не столько описывающий, сколько мыслящий.

Перед нами книга волонтёрских и военных рассказов, посвящённых русско-украинской трагедии. Сразу скажу: на мой взгляд, это одна из лучших книг, прочитанных мной на эту скорбную тему.

При всём том, что недостатки её (которые, на самом деле, всего лишь форма авторского взгляда) очевидны: рассказы сливаются в один странный, длинный, муторный фильм, с порванной во многих местах плёнкой, весь в царапинах и потёках, с неразборчивой речью персонажей, с героями, которые неожиданно возникают в кадре и так же скоропостижно пропадают, и, если снова появляются, ты их не узнаёшь, потому что в прошлый раз – не запомнил.

Здесь не слишком много физических действий, всякого там рубилова и кровавого смака; зато неизменно слышна высокая нота сердечного сопереживания. Сопереживания, раз за разом ведущего не к выгоранию и усталости, а – к преодолению; и это, пожалуй, в данной книге главное.

Вы только не подумайте, что её трудно или, тем более, скучно читать. Как ни удивительно – читать её и легко, и больно. Так бывает: когда саднит, а ты всё равно расчёсываешь, потому что веришь: если расчесать как следует – пройдёт.

Именно этим Журавли и занимается.

Книга его на самом деле – о любви: и не только к людям, угодившим в жернова войны, чью муку он пытается хоть как-то облегчить, и не только к жене лирического героя, раз за разом не понимающей, зачем он сбегает на войну, – а о любви вообще.

«Человек мертвеет без заботы. Человеку нужно быть нужным».

Здесь женщины, судьбу которых переехала война, ищут любви, и солдаты – ищут любви. Здесь даже оператор БПЛА – который упёрся и хочет загасить своего украинского коллегу (с которым