Чёт-нечет. Раздел старинного имения, или Пособие по новейшей литературе - Захар Прилепин

…Назвав сияющие русские имена, я должен был сказать: мы ждём, мы уверены, что и происходящее ныне противостояние, и наша неизбежная победа – принесут нам новые открытия, которыми будет гордиться русская литература.

Но, увы, я скажу иное.

В этой книге мы имеем дело с уникальным документом: здесь собраны заметки и воспоминания настоящих участников СВО. Лишь в самом финале они дополнены несколькими женскими голосами: матерей бойцов и девушек-военкоров. Составители пытались создать чуть более, скажем так, объёмное представление: вот мужчины рассказывают, как они воевали, как их убивали, как они проходили сквозь немыслимое и как побеждали, – а вот женщины рассказывают про своих мужчин и совсем немного о себе.

Почти всех собранных здесь авторов характеризует одно общее качество. Бойцам – которые, уверен, в большинстве своём расчудесно сумеют рассказать о военных своих дорогах за столом, – с видимым трудом даётся письменная речь. Очень заметно, как они в муках пробираются через устоявшиеся официальные формулировки и канцеляризмы, через подсмотренные в донесениях и наградных листах обороты, стремясь нормальным русским языком донести свою правду, свой ужас, свою весть о преодолении ада.

В этом нет ничего удивительного – что им так тяжело.

Наивными выглядят люди, что из раза в раз повторяют: вот вернутся ребята из зоны СВО – и дадут России новую литературу.

С чего бы это?

А новую живопись не дадут? Новое направление в архитектуре? Нет?

Литературе – как и любому другому навыку: войне, плотницкому или слесарному мастерству, шахматам или операторской работе, – надо учиться.

Никакой – даже самый аномальный! – опыт не сделает тебя ни писателем, ни поэтом.

Обратите внимание, что вышеупомянутое направление военной русской советской литературы именовалось «лейтенантской прозой». Лейтенантской, а не солдатской – которой, увы, почти нет.

То есть, за сочинение этой прозы взялись люди, чему-то учившиеся, а после войны ещё и, как правило, получившие дополнительное гуманитарное образование. Чтобы уметь не только воевать, но и писать хорошо. И ведь научились!

То же и поэтов касается. Константин Симонов и Евгений Долматовский отучились в Литературном институте ещё до войны. Твардовский и Левитанский – в Московском институте философии, литературы и истории.

Открою нехитрый секрет: среди классиков русской военной прозы Великой Отечественной – неучёных нет.

Соревноваться с ней, в сущности, почти невозможно: её профессиональный уровень – запредельный. Они всё умели делать: и сюжет, и фабулу, и образ, и метафору, и завязку, и кульминацию, и галереи героев вырисовывали до мельчайших деталей: каждого запомнишь как родного. И природу умели дать, и любовь, и баталии разрисовать. Да так, что по Александру Беку по сей день военное дело в академиях изучают, а на основе повестей Юрия Бондарева будущие артиллеристы вполне могут письменную практику проходить.

Нам всему этому литературному мастерству ещё предстоит научиться.

Но уже по этой книге мы можем догадаться, какое богатство судеб и ситуаций таит случившееся противостояние.

И уже по этой книге мы можем увидеть, до какой всё-таки степени одарён наш русский, наш многонациональный народ. Какие невероятные подвиги в ежедневном режиме свершались там, на линии соприкосновения.

Такая гордость преисполняет – когда ты, пробираясь сквозь неловкие пока ещё словесные построения, – понимаешь: о, сколько они пережили.

И как скромно, без бахвальства, без намёка на тщеславие – повествуют они об этом.

Как часто пытаются рассказать о других, «настоящих» героях, задвигая себя, делая повествователя – просто наблюдателем: «…ладно, мол, я, – вот слушайте, какой парень был в моём взводе!».

Читая эту книгу, осознаёшь: пред тобой дюжина новых классических рассказов и несколько повестей; только они ещё не написаны.

Они существуют – в качестве подмалёвков, набросков, представлений.

Нет, в этой книге всё-таки есть несколько кусков почти уже готовой прозы; но не уверен, что авторы этих словно бы на бегу рассказанных полу-рассказов, полу-очерков захотят связывать жизнь с литературой.

Зато перед нами книга, дающая представление, какое литературное, философское богатство мы сумеем получить, если в это вложимся.

Как можно вложиться? Да так же, как вложилось государство и тогда, после победного 1945-го.

Призвать прошедших эту войну ветеранов учиться на поэтов, на писателей, на журналистов, на режиссёров и сценаристов, на художников и скульпторов.

Знаете, почему у нас в полной мере не сложилось ни феномена «афганской» литературы, ни феномена литературы, связанного с приднестровской войной, ни свода текстов, описывающих войну чеченскую? Какие-то разрозненные и неравноценные тексты есть – а направления, хоть сколько-нибудь сравнимого с «лейтенантской прозой» и «поэзией Отечественной», – нет?

Скажут: масштаб войны другой.

Допустим, но дело точно не только в масштабе.

Мы, прямо говоря, замяли те войны, постарались про них поскорее забыть, а участников тех конфликтов – вытолкать из зоны внимания. Чтоб не бередили нашу пристыженную поражениями и предательствами память, чтоб не огорчали нас.

В случае с «афганской» войной мы не на шутку увлеклись Перестройкой, нам было не до новейшей баталистики. Приднестровскую тему, равно как абхазскую или осетинскую, затолкали под ковёр, чтоб не портить отношений с «западными партнёрами». Чеченская трагедия так сильно и так долго кровоточила, что её тоже решили касаться пореже.

Людей, которые познали всё, происходившее там, не призвали в мир литературы и кино, в пространство искусства как такового. И они разошлись по своим делам.

Поэтому данная книга – не только о войне.

Она о том, что мы должны научить носителей этой горькой памяти говорить.

Говорить так, чтоб их слышала вся страна.

Не моё

Мстец

Дмитрий Быков: собрание новейших сочинений

Случай Быкова[47] – это когда человек действительно пытался.

Он любил эту свою мать, в смысле, эту Родину, он старался быть для неё самым лучшим.

Он выучил все её стихи, все её песни, все названия её лесов, полей и рек. Всех её сочинителей, провидцев, пиитов и пророков он будто бы знал лично, досконально, словно рос в их компании.

Он знал все её трещинки.

Он сделал всё, чтоб она его – признала. Он сделал втрое больше, чем «всё».

Он так искренне старался.

Господи, если б Ты знал, как он старался.

И она, эта тупая, старая, бессмысленная сука, – а он ведь давал ей шанс поумнеть, он был к ней по-настоящему снисходителен, – вновь полюбила кого-то не того.

Какого-то гопаря, тупаря, волдыря, колдыря. Какого-то то ли слесаря, то ли пахаря, то ли знахаря. Хрен знает кого, в общем, признала за сына.

А его –