Чёт-нечет. Раздел старинного имения, или Пособие по новейшей литературе - Захар Прилепин

с его знаниями, с его мозгом, которого целое ведро (он ведь так и ходил по жизни: идёт сам – и тащит с собою всегда полное ведро мозга, потому что в голове не помещается), – его она не признала. Ни его, ни ведро.

«Вон, – говорит, – выплесни в овраг, а то пахнет из ведра. Чо ты там таскашь всё время?»

«Ах ты так, сука? – сказал Быков. – Я тебе, сука, устрою».

И он тихим, невозмутимым голосом (ему так казалось, что невозмутимым, хотя во рту всё-таки что-то лязгало), с глазами, почти вывалившимися из глазниц – до такой степени устал смотреть на человеческую глупость! – позвал всех, кого знал и ценил: актёра Зеленского, генерала Власова, и всяких там прочих – траченных молью, пахнущих мразью, марширующих блядским факельным строем, – чтоб те пришли и жестоко изнасиловали её.

Видит бог (его, особенный, не такой, как у вас, колдырей, бог) – он, Быков, хотел как лучше.

Но она добилась такого к себе отношения сама.

Он же хотел быть настоящим, а не приёмным сыном в проклятых штатах РСФСР. Он был согласен на многое – только б не проходить стороной, как косой дождь, а пройти посреди, обкрутившись в три оборота самолично перегрызенной пуповиной.

Его отпихнули.

Она, эта тварь, заслужила. Поделом ей.

…теперь он зачерпывает из ведра полную пухлую ладонь и кидает. Зачерпывает и кидает.

По пальцам течёт.

И это – не мозг.

Неженское нерусское

Иногда я думаю, глядя на русских (читающих) девушек (и женщин): как же они умудряются сохранять душевное равновесие и свою сопричастность к России (русской культуре, русской географии, к русским мужчинам, наконец) – одновременно с этим находясь на 90 % в контексте сугубо женской прозы?

Татьяна Никитична Толстая тут самый лучший вариант: она, что бы ни говорили, умела делать литературу. Она какую-то свою, по собственной рецептуре созданную, вроде оливье, Россию любит.

А дальше куда страшнее: Улицкая[48], Рубина, Чижова, Алексиевич – весь этот кошмар, кошмарище…

Но это ж до недавнего времени был основной состав женских читательских привязанностей! Я в каждой российской библиотеке от библиотекарей имена перечисленных слышал 25 лет подряд как самые востребованные.

И я, заметьте, не говорю, что перед нами совсем никчёмная проза – порой это вполне себе словесность. Но что там точно сложно найти – так это мирооправдание, любовь к русской истории, понимание её, минимальное уважение к русскому национальному характеру. Что-то другое там есть, но чаще всего – нудный каталог более-менее спесивых претензий к России как таковой.

И вот они, эти наши чудесные, чудодейственные девушки, с огромными глазами, ласковые и всепонимающие, – наши сёстры и жёны – читают это.

Наши матери тоже читают это. Наши бабушки – читают это.

И не сходят с ума.

Или, может, сходят?

Или, может, они что-то своё там читают? А то, что я там вижу, – не видят вообще?

В любом случае, в России нет национальной женской прозы.

Где женщина – это женщина, а мужчина – мужчина.

Где жена ждёт мужа с войны и верит в правоту избранного им пути.

Где герои не оглядываются по сторонам каждые три страницы, вздыхая: «…и всё у нас так!..».

Где мать вправе воспитывать, не поверите, воина.

Можете себе это вообразить в прозе Улицкой, Рубиной, Чижовой, Алексиевич?

Конечно, если это не украинский, не израильский, не американский воин. Таких воинов – можно воспитывать. А как иначе от русских варваров им защищаться?

Но мы не про этих воинов. Мы – про своих.

Нашим воинам нужны свои песни, свои сказки, свои книги.

Своя русская женская литература.

Поколение

Шутка затянулась

Дмитрий Данилов: «Саша, привет!»[49]

Надо сказать, я Данилова люблю.

Я люблю Диму как человека.

Я полюбил Диму как писателя, когда впервые, давным-давно, прочитал его маленькие рассказы, прозаические миниатюры. Я был поражён.

Что-то подобное в русской литературе, наверное, было, – скажем, тургеневские миниатюры, хотя я его стихи в прозе совсем не люблю, они ужасные, – но, может, ещё что-то было.

И в то же время я так радостно, так уверенно ощущал: всё равно ничего подобного в русской литературе – не было.

Такое чистейшее лирическое чувство, такая высокая печаль.

Стихи его мне тоже нравятся; не все, не все, – ну, а у кого нам нравятся все стихи?

И вот – роман.

Для начала: это, конечно, никакой не роман, а пьеса.

Данилов много и успешно работает для театра, и этот роман – он весь театральный, весь из диалогов, он такой… пустоватый, что ли?

Здесь нет вязкой русской речи, захватывающей тебя, как положено в русском романе.

По русскому роману нельзя плыть, эдак лёгким стилем, скользя по волнам, как по маслу.

Русский роман – он, знаете, такой: то ли ты его читаешь, то ли он тебя. И не читает, а засасывает, будто в болото, и после уминает со всеми потрохами.

А это какой-то не совсем русский роман. Это такой а-ля русский роман для европейцев, которые должны в очередной раз ужаснуться, какое зверьё эти русские.

При том, что Данилов – он вовсе не из этих… ну, вы поняли. Не из числа «прогрессистов» и прочих, которые за «общечеловеческие» ценности.

(«Общечеловеческие ценности», напомню, это когда все вокруг – люди, а русские – нет, поэтому всегда необходимо болеть за тех, кто убивает или хотя бы презирает русских.)

Данилов – нормальный русский человек; даром, что наполовину испанец.

Но роман «Саша, привет!» у него всё равно будто на потребу.

Я непотребные книги люблю, и Данилов, уверен, тоже любит непотребные, – но получилось, что получилось.

Задумывал он, конечно, совсем иное. С тем, что он задумывал, – я и сам согласен.

Он задумывал роман про истончение человеческого в нас. Про чудовищное, невыносимое, жуткое одиночество, поглощающее нас.

Это вовсе не про русских роман – значения ведь не имеет, что всё происходит в Москве, герой – русский, жена его русская, охранники в тюрьме – русские, и все, короче, там русские. Этот роман можно без проблем перенести в любую мировую столицу. Но Данилов пишет о Москве, и не хочет ничего никуда переносить, – к чему эта суета?

Перед нами, с позволения сказать, антиутопия – но из тех, что переносят действие не на тысячу лет вперёд, не на сто, и даже не на десять. Писал он роман, видимо, в 2020 году, а действие романа приходится на середину 2020-х.

Пока роман вышел, пока я его прочитал, пока