Чёт-нечет. Раздел старинного имения, или Пособие по новейшей литературе - Захар Прилепин

Но повторюсь: ненависть, желчь и презрение её – не самоцель.

Ей и правда больно и брезгливо – от того, что действительно является в нас и вокруг нас противным и болезненным.

Особенно она, конечно, ненавидит мужчин.

Впрочем, и женщинам от неё достаётся. Её женщины спят с кем попало, подло используют мужчин, имеют весьма сомнительные представления о морали.

Но мужики у Козловой ещё хуже. Мужиков Козловой хочется растворять в кислоте.

В этом месте подразумевается (но Козловой не произносится), что будь мужики иными – и женщины вели б себя лучше. Но я ведь тоже взрослый, у нас здесь не одна Аня вволю пожила на свете. Поэтому я тут сделаю оговорку: всё это – туфта; если ты ведёшь себя как блядь – то никто в этом, кроме тебя, не виноват.

Зато не туфта – то, что Козлова рассказывает про этих самых конкретных мужчин. Оспорить её сложно, да и незачем: такие эмпирии вынесла она из своей конкретной жизни.

Литературоцентричный опыт проживания с известными мужчинами и внутри их не менее известных семей Козлова использует щедро и бесстрашно. Едва задрапировав, она имеет привычку описывать в своей прозе и отца, и мужей, и прочих близких родственников.

Конкретно в этом романе они, впрочем, столь зримо не появляются; хотя чёрт его знает. Может, есть и здесь, но я не заметил.

Сюжет романа: 17-летняя Марта бежит из частной закрытой школы, уничтожив свою сим-карту и оставив на столе телефон. На трассе её подбирает мотоциклист Михаил. О пропаже девушки начинает писать пресса. Расследование происшествия начинает журналистка Катя.

Так постепенно и до Рюрика дело дойдёт.

Рюрик у Козловой – хочет любви, и в силу этого такой же монстр, как и все люди вокруг него.

Читается – взахлёб.

Написано – сухим языком современных популярных европейских и американских романов, но не без русской тоскливой нотки.

Русская тоскливая нотка возгоняется до полноценной мизогинии.

Мизогиния эта, сколь бы ни был убедителен весь тот треш, что выдаёт Козлова в романе «Рюрик», – всё равно не частный случай, а типологический.

Перед нами очень умный и очень одарённый постсоветский автор из элитарной семьи, читавшая в своё время Льва Толстого, Достоевского и Чехова – и сделавшая из всего этого вывод, что мир оправдания не заслуживает.

В то время как вывод, сделанный ранее русской классикой, – ровно противоположного толка.

Между прочим, повидали классики в своей жизни – никак не меньше.

…зато, читая подобные романы, без труда можно было догадаться, где окажется их автор спустя три года после выхода книги.

Роман «Рюрик» вышел в 2019 году. Анна, как мы помним, съехала. Её всё бесило.

Но дело тут – вовсе не в злосчастной войне. Попугай жако Рюрик проклевал автору голову. (Когда прочитаете роман, поймёте, о чём я.)

Надо сказать, у меня дома живёт попугай той же самой породы. И я ответственно заявляю: случай Козловой – это, в сущности, вредная привычка делать исключительное, из ряда вон выходящее (пусть даже социально зримое и статистически наглядное) – тотальным, абсолютным.

Попугаи бывают и такими – но на самом деле они не такие.

Русские женщины бывают и такими – но на самом деле они не такие.

Русские мужчины бывают и такими – но на самом деле они не такие.

Автор пишет вроде бы историю болезни общества, но на самом деле – историю своей болезни.

Мир ужасен, мы все это знаем.

Россия – тяжёлая и мрачная страна, населённая иной раз грубыми людьми.

Ну и что? Тоже мне новость.

Пошёл, увидел, рассказал

Сергей Шаргунов: «1993»[51]

Даже я, читавший все книги Шаргунова, не предполагал, что он может настолько толково писать даже в том случае, когда лирического героя, схожего с автором, в тексте нет вовсе, зато имеются два десятка персонажей из среды совершенно неожиданной.

Лучшие свои повести – «Ура!» и «Книга без фотографий» – Шаргунов сделал на личном материале. Оттуда же выросли «Малыш наказан» и «Как меня зовут?». Попытка написать сатирический памфлет – роман «Птичий грипп» – удалась Шаргунову меньше; впрочем, то, что персонажи там ходульные, можно подать как признак жанра.

В любом случае не слишком ожидалось, что Шаргунов способен, забыв про себя, погрузиться в чужую жизнь.

У нас вообще с какого-то времени стало не очень принято заниматься чем-нибудь, помимо своих отражений в кривых зеркалах. Всякий мнил себя Лимоновым – и был уверен, что элементарная физиология может заменить неординарную биографию.

Из числа литературных героев исчезли работяги, потому что среди писателей крестьяне и рабочие перевелись. Недаром многих (но, признаюсь, не меня) так поразил роман «Елтышевы» Романа Сенчина, посвящённый жизни глухой провинции.

В литературу толпой ввалились маргиналы, менеджеры, мачо и прочие мудозвоны. Привели подруг и друзей. Долгое время среднестатистическая повесть писателя плюс-минус нашего поколения могла бы носить обобщённое название «Как я её трахнул» – это стало главным сюжетом литературы. Бытовал, впрочем, дополнительный сюжет – «Как она мне не дала».

У Шаргунова же в центре повествования – «простая семья»: электрик, телефонистка, их дочь. Русские люди на фоне переломных времён.

Шаргунов постарался поработать сразу и Трифоновым, и Кочетовым, и Германом, и Граниным, вернув жанр советского городского, а то и производственного романа. Ничего унизительного в этих определениях, как мы понимаем, нет.

От советского производственного романа у Шаргунова – строгость композиции и событийной канвы, а также многоголосие героев (и каждый сделан в должной мере убедительно).

Присутствует некоторое, тоже ненавязчивое, моралите, и даже дидактичность. В любом случае – никаких «цветов зла».

Наблюдается (тоже от советского производственного романа) некоторый перебор с диалогами. Помните, как в советском романе идёт, скажем, председатель, а навстречу ему, к примеру, доярка, – они останавливаются и половину главы говорят. Смысла в их беседе с точки зрения содержательной – ноль, чистый гон и перевод бумаги. Не скажу, что у Шаргунова та же история, но вообще заметно, что диалоги ему даются легко. Чтобы самому не ковыряться в психологии героя, всегда проще предоставить персонажу слово – и пусть он раскрывается в диалогах.

Другой момент, на который нельзя не обратить внимания: язык романа – предельно простой, ровный. Правильные конструкции, сведённая к минимуму метафоричность, которая прежде буквально била у Шаргунова через край. Такая стилистика продиктована в первую очередь художественной задачей: реализм так реализм, – но, втайне думаю, не только ею. Шаргунову часто перепадало от критики за его кудрявый – идущий в первую очередь от катаевского