Чёт-нечет. Раздел старинного имения, или Пособие по новейшей литературе - Захар Прилепин

Рассказы эти периодически проходят по самой грани очерка – но заступ не совершают, и возвращаются в пространство прозы. И – отличной, хоть и специфической.

Быть может, это философские трактаты, выбравшие себе форму военной прозы? И «линия соприкосновения», вынесенная в заголовок, – и есть та линия, что сводит с запредельным, самым главным, самым нужным?

Автор (родившийся в 1979 году в городе Ярцево Смоленской области, живущий в Калининграде – городе Канта), помимо Калининградского педа, закончил аспирантуру по специальности «история философии» – это, как вы уже поняли, заметно в его сочинениях. Не то что б он непрестанно философствует, но всякое событие автор желает не просто зафиксировать, но и осознать. Поверить, что оно – не просто так. Что весь этот кошмар (Журавли – с 2016 года донбасский волонтёр с уникальным опытом работы в самых трудных местах) имеет хоть какой-то смысл.

В одном из рассказов сборника повествователь – который, чуть меняя черты, почти всегда является волонтёром, а ближе к финалу обращается в штурмовика, – вдруг выступает в качестве психолога, допрашивающего накосячившего бойца.

И, допросив, сам себе признаётся: я всё равно ничего, ничего, ничего ни в чём здесь не понимаю.

На самом деле, он понимает очень многое.

И прочитавший – тоже должен понять, если не глух.

В книге есть потрясающий рассказ, как один из ополченцев взял и навёл дроны на свой дом, оставшийся на вражеской стороне. И крепкий ещё, под доброй крышей, с целыми стенами кров, разнёс во прах.

Рассказчик удивляется: зачем?

Ополченец отвечает: «…ничего ты не понимаешь. Теперь меня ничего не держит… Я не уменьшился из-за потери дома – а, наоборот, стал больше. Ничего не осталось за пределами меня, ничего не болит. Стал цельный. Могу хоть до Лас-Вегаса войной идти».

«А сам вот, лежит здесь, позвоночник перебит, недвижим», – походя бросает рассказчик.

Но ополченец снова берёт слово: «Ты просто молодой ещё, не понимаешь, как жизнь устроена. Слушай и запоминай. Всегда, даже когда нереально, когда нет возможности и сил, надо гнуть свою линию, не отказываться от задуманного, переть вопреки всему. Напролом… Пусть сломаны ноги, но ползти, сломаны руки – пробивать головой, выгрызать зубами, если лежишь – криком, ногтями, слезами, да хоть просто силой воли, взглядом, голым желанием, но толкать и толкать вперёд. При любых обстоятельствах, невзирая на последствия. И тогда однажды случится чудо. Рухнут стены – и откроются все пути. Всё произойдёт само. Главное – не отказываться от начатого…»

Читаешь и понимаешь: это же не только о людях.

Это – о самой России. Это для России задача.

Солнечный воин

Евгений Николаев: «Моя Новороссия. Записки добровольца»[43]

Что ни говорите, а происхождение и корни – имеют значение.

Скажем, отличный писатель Евгений Журавли – живёт в Калининграде, образование у него философское – написал книгу, отчасти автобиографическую, про волонтёров и «штурмов» СВО под названием «Линия соприкосновения». И она вся такая – дождливая, минорная, философская.

А Дмитрий Филиппов – писатель из Питера – написал книгу, во многом автобиографическую, про сапёров и «штурмов» СВО под названием «Собиратели тишины», и хотя к «петербургскому тексту» отнести её сложно, однако известная интонация с лёгким привкусом стоической хандры – слышна и здесь.

А Евгений Николаев – жил много где, сам родом из Молдавии, командир подразделения «Родня», позывной «Гайдук» (гайдуки – вооружённые крестьяне, боровшиеся против османского владычества на Балканах) – и тоже написал книгу про «штурмов» и волонтёров.

Если у Журавли – рассказы на грани очерков, переходящие в философские трактаты, у Филиппова – разобранный на краткие истории роман, то у Николаева – дневники на грани прозы, превращающиеся временами в путеводитель по юго-западу.

Он делает более чем обширные отступления от войны, замечательно рассказывая о своей солнечной южной родине: Молдавии, Гагаузии, Приднестровье. Строя при этом восхитительные, увлекательные, чуть завиральные исторические концепции.

У всех названных даже погода (в тексте) разная. Если у Журавли всё время за кадром как бы идёт дождь и висит низкая смурь (даже если о погоде и слова не сказано), у Филиппова – ветрено и сухо, то у Николаева за кадром неизменно огромное южное солнце (настойчиво проникающее в кадр), и зелень прёт отовсюду, и вообще жизнь – упоительна.

Сроду не читал такой счастливой, витальной, полнокровной прозы о войне.

Между тем, у Николаева и умирают, и убивают, и получают ранения, и вообще периодически жуткие вещи описываются, – однако общего настроя это всё равно не отменяет.

Молдаванин потому что! Гагауз! (При том, что этнически Николаев – русский.)

Малую родину он, естественно, считает неотъемлемой частью большого русского Отечества.

Втайне подозреваю, что молдаване с гагаузами не всегда столь веселы (а калининградцы и питерцы не всегда столь меланхоличны), – но архетип, знаете, всё равно даёт о себе знать.

Как человеку юга, выросшему среди малых народов, Николаеву претит снисходительность по отношению к хохлам, иной раз свойственная некоторым великороссам (из раздела «Никаких украинцев не существует»).

Напротив, по-южному щедрый Николаев настаивает: «Без украинской цветастой, южной культуры нет покоя в русской душе, и наоборот, без северного скептицизма наша украинская душа теряет связь с реальностью».

Николаев, стоит заметить, спокойно размовляет (он вполне мог бы написать свою книгу по-украински), и смешно описывает, как в Херсонской области местные жительницы при виде его демонстративно перешли на украинский – а в ответ «захватчик» с ними заговорил на свободной мове. Тут же выяснилось, что они знают свой язык хуже «оккупанта»: пришлось им возвращаться на русский.

При том, конечно же, никакой «отдельной» Украины Николаев не признаёт, подробно осмысляя, как из единого корня не только в случае Украины, но и в палестино-израильском и югославском случаях вырастают всевозможные человеконенавистнические уродства. Впрочем, об этих уродствах Украины Николаев пишет без горького пафоса, а тоже, скорее, весело.

Если Журавли в своей прозе – философ, Филиппов – сугубый, суровый реалист, то Николаев (как и полагается представителю обширного русского юга) – поэт. Не того типа, который про цветочки и луну (хотя пышную южную природу он описывает с удовольствием, и любоваться ей умеет), – а из тех, что даже историю воспринимают поэтически.

Читая Николаева, раз за разом понимаешь, что без одесской и кишинёвской ссылки даже наш Пушкин был бы совсем другим. Что-то есть в том воздухе такое – для нас, северян, почти недостижимое.

Если что и роднит прозу Журавли, Филиппова, Николаева – так это их возраст, их поколенческое