Выбор сделает Мальвина - Татьяна Миненкова

отводит взгляд, но я успеваю разглядеть в нем вину — тяжелую, звенящую, как кандалы, которые он сам на себя надел и носит, не снимая, последний год. Но молчание принято считать знаком согласия. Костя удивленно поднимает брови, когда я отдаю смарт-часам команду поставить таймер на минуту, а когда, поднявшись на носочки, тянусь к его губам — не препятствует.

Мир замирает. Плевать, что я снова делаю первый шаг. Это сейчас единственно верное решение и всё, о чём я могу думать, так это о том, что мне удалось прорваться за его стену, пусть и ненадолго. Но когда он сдается и отвечает на поцелуй, мысли полностью исчезают, словно ветер сдул их с крыши и разбил вдребезги где-то внизу. Остаются лишь губы Кости — горячие, сухие, с горьковатым привкусом кофе и его дыхание в унисон с моим. Семенов целует настойчиво, требовательно, так, так, будто хочет, чтобы между нами не осталось ни воздуха, ни сомнений, ни этого дурацкого года, который мы потеряли.

Год безмолвия, отчаяния и одиночества выплескивается сейчас в каждом движении, в каждом вздохе, в том, как его пальцы впиваются в мои плечи — живые, горячие, нетерпеливые, — как вторая рука, механическая, сжимает талию с непривычной тяжестью и силой. Костя притягивает меня к себе, вдавливает, стискивает, словно боится, что я растворюсь, если он вдруг ослабит хватку.

Я отвечаю, потому что тоже ждала и тоже хотела. Тоже считала дни, часы, минуты, когда снова смогу прикоснуться к нему, забыв обо всём. Его язык скользит по моей нижней губе, и я тоже сдаюсь — полностью, без оглядки и мыслей о том, что будет завтра или когда прозвенит таймер. Сейчас есть только мы.

Дыхание сбивается, становится глубже и тяжелей. Грудь Семенова под пиджаком вздымается чаще, пальцы сжимают ткань на моём плече почти до боли. Он тихо стонет мне в губы и этот звук, полный боли и выплеснувшегося наконец желания, отзывается во мне приятной дрожью. Провожу пальцами по его шее, щетине, губам, чувствуя, как он замирает, а потом снова целует, будто я — единственный источник воздуха, который ему нужен.

Ветер заботливо глушит звук таймера, продлевая поцелуй. Но сколько бы времени ни прошло, нам обоим нужно гораздо больше. Когда мы наконец находим силы оторваться друг от друга, воздух свистит в лёгких. Словно я занырнула глубоко-глубоко и наконец вынырнула на поверхность. Кружится голова, ноги кажутся ватными и горят губы. В Костином затуманенном взгляде столько несказанных, но таких важных для меня слов…

«Оттолкни его, — внезапно отчеканивает Ри, а я удивленно моргаю, потому что во время поцелуя вообще забыла о ее существовании. — Оттолкни, Ли. Иначе он сделает это сам».

Только теперь я понимаю, что сестра права. В мимике Семенова можно различить тот самый страх потери, который так хорошо знаком нам обоим. Нет времени сомневаться и думать — Костя действительно вот-вот меня оттолкнет. Придется довериться Ри.

— Как бы там ни было, Семенов… — начинаю я, с трудом вернув голосу уверенность. Откашливаюсь, чтобы выгадать время и подобрать нужные слова: — Какими бы благими намерениями ты год назад ни руководствовался, ты умышленно меня ранил. Умышленно раздробил моё сердце на мелкие, режущие осколки. Ты знал, что мне будет больно, но всё равно сделал выбор за нас обоих.

Он не оправдывается, не пытается смягчить удар. Костя слушает, и на лице нет ни удивления, ни растерянности. Он ждал этих слов. Знал, что рано или поздно я их произнесу. И сейчас, услышав наконец, кажется, даже испытывает облегчение — как человек, который наконец дождался приговора.

— Сделал, — глухо отвечает Семенов. Его голос не дрожит, а стелется ровной, безжизненной изолинией кардиограммы. — И ты должна была меня ненавидеть.

— Я честно пыталась, — Ненавидела месяц или даже два. Больше не получилось.

— Зря. Ты ведь понимаешь, что мое появление здесь ничего не изменит.

Это новая игра. Снова морской бой. Мы слишком хорошо друг друга знаем, чтобы не понимать, как сильно ранят определенные слова и фразы. Своим заявлением Костя только что подбил мой трехпалубный крейсер. Но я ведь тоже догадываюсь о том, где его корабли. Я скептически поднимаю бровь:

— Значит, вот так просто оставишь меня снова? Отдашь другому мужчине? А сам снова исчезнешь из моей жизни?

Семенов кивает, но это согласие не доставляем ему удовольствия:

— Только не Фомину, — кривится он. — Он мне не нравится.

— Думаешь, я стану с тобой советоваться?

Ответив на поцелуй, он только что открыл мне секрет: Ри права, я всё ещё ему не безразлична. И сбежать Семенову хочется лишь для того, чтобы не причинять боли нам обоим. Но я готова вечно искать убийцу Ри, если не найду для него других поводов остаться.

Нам снова не удается прийти к консенсусу. Послушав совета сестры, с крыши я ухожу первой, а спускаясь в лифте не могу не думать о том, что убежищем может быть не только место. Убежищем может быть человек. И больней всего, когда этот человек только и думает о том, чтобы мы больше никогда не встречались.

[1] Смол-ток — короткая, непринужденная беседа «ни о чем» с малознакомыми людьми, цель которой — установить контакт, разрядить обстановку и создать дружелюбную атмосферу.

Марк Нестеров — герой романа Совершенство. Книга в 2024 году вошла в шорт-лист конкурса «Эротика в большом городе» на , а в 2025 напечатана в серии Горячий шоколад издательства Азбука. История Леры Дубининой-которая-Волкова тоже начинается именно там, но главная героиня не она, а Милана:

«Есть у меня дурная привычка — получать то, что хочется. Даже если нельзя. Нет, не так. Особенно если нельзя. И теперь моя цель — Никита, жених моей школьной подружки, и у него нет шансов устоять. Потому что я — совершенство. Безупречное соответствие красивой картинке в соцсетях. И так было до тех пор, пока друг Никиты, Марк Нестеров, не осмелился указать мне на то, что я вовсе не столь идеальна, как считала. Теперь мне придется получить по заслугам и разобраться с тем, кто же я на самом деле. А еще полюбить не только мужчину, которого я боюсь, но и город, который привыкла ненавидеть».

Глава 19

Черный деготь

Diggin' — Kovacs

Выходные привычно провожу на кладбище, сидя на скамейке у Ринкиного памятника. Ветер гоняет по плитам розовые лепестки, а я, под