Выбор сделает Мальвина - Татьяна Миненкова

Семенов в последнее время страшно несговорчив — высказывая свою просьбу я почти не жду ответа. Тем не менее, обогнав меня в несколько широких шагов, Костя бросает, не оборачиваясь:

— Опознание. Есть эмоции, которые не сыграешь. В тот момент твой отец был искренним. Это не он.

Внутри отчего-то сразу становится горько, а во рту сам собой появляется отвратительный привкус кислого виноградного сока. Мне бы спросить о подробностях того дня, о деталях и эмоциях, свидетелем которых стал Костя, но я не уверена, что хочу знать. Поэтому мы просто молча расходимся по кабинетам.

Глава 17

Сломанные шестеренки

Quest for Perfection — Jamie Salisbury

— Ты же знала, да? — допытываюсь я у сестры, едва ее голос соизволил вернуться в мою голову. — Что папа ни при чём. Он ведь ни при чем?

Верчусь перед зеркалом в спальне, разглядывая своё отражение в голубом платье, и не могу отделаться от ощущения неприятного беспокойства. Оно поселилось во мне с того момента, как Костя упомянул об опознании и преследует весь день. Впилось в сознание острым шипом и колет при каждом неосторожном движении. Даже появление Рины не исправило ситуацию. Но она хотя бы не отпирается:

«Конечно, ни при чем, Ли. — Сестра мягко усмехается. — Но скажи я тебе, ты принялась бы с удвоенной силой искать доказательства папиной вины».

Мне не передаётся ее веселье, а оттого, что она так хорошо меня знает, становится еще паршивей.

— Может, я бы тебе поверила. Ты ведь знаешь, кто во всём виноват.

«Знаю. Но разве тебе плохо было с Семеновым в шкафу?»

Врать бессмысленно. Ри чувствует мои эмоции и прекрасно знает, что в шкафу было хорошо. Она мелодично смеется, словно сама всё это подстроила. Хотя, может и подстроила, кто ее знает.

Ткань платья гладкая, струящаяся, сине-голубая, как морская вода в теплый летний день. По просьбе Виктории его подобрали лично для меня и сидит оно идеально, но я снова поворачиваюсь к зеркалу то одним боком, то другим. Поправляю бретели.

— Знаешь, — начинаю я серьезно, не обращая внимания на веселье сестры. — Там, в шкафу, я поняла, что мне всё равно, есть ли у Семенова руки или ноги. Я же при первой встрече его протез вообще не сразу заметила и воспринимаю Костю независимо от наличия или отсутствия каких-то частей.

«Так и есть, — соглашается Ри, растеряв беззаботность. — Просто человек или твой, или нет. Целиком. Без оговорок».

Банальная и понятная мудрость, с которой легко согласиться. Я ведь остро и ясно чувствую, что Костя — мой. Проблема лишь в том, что он сам с этим не согласен. Провожу ладонью по юбке, разглаживая несуществующие складки. Ключицы и плечи в открытом вырезе кажутся такими тонкими, хрупкими. В этом платье я чувствую себя выставленной напоказ. Обнажённой, хоть оно и открывает совсем немного. Интересуюсь у Ри:

— У тебя тоже так было, с Фоминым?

Короткий, всего из одного слова ответ сестры, перекрывает громкая трель телефонного звонка. Успеваю подумать, что это водитель, но номер оказывается незнакомым.

— Вы мне звонили не так давно, а я был в отъезде, за рубежом и только вернулся.

Лишь один из моих звонков в последнее время остался без ответа. И я уже успела подумать, что тот, кому я звонила, решит не перезванивать. Но сейчас легко узнала его пол голосу — бархатному, с легкой хрипотцой.

— Здравствуйте, Арсений. Это Алина Малинина… — Понимаю, что вразумительного повода звонить Богачеву у меня нет, и спешу объяснить: — Я была в городе, хотела с вами поговорить.

Есть вероятность, что он вообще не захочет разговаривать. Легко представляю, сколько воспоминаний всколыхнул сейчас в собеседнике мой звонок, не знаю лишь: о Ри они или обо мне, ставшей невольной свидетельницей покушения на его убийство. Кажется, всё же второе:

— Алина, — Арсений откашливается, возвращая голосу уверенность. — Я и сам хотел поговорить. Несколько месяцев назад даже приезжал в следственный отдел, чтобы лично вас поблагодарить, но Крылов сказал, вы вернулись в краевое управление.

— Вернулась, — удивительно, что он испытывает благодарность, а не злость. Я ведь в тот вечер могла вмешаться и остановить избиение, но стояла, не в силах пошевелиться, проклиная себя за трусость. — Но, честно говоря, уже уволилась и теперь занимаюсь Меркурием.

— Заняли ее место, — вздыхает Богачев.

Это не вопрос, и я рада, что можно не отвечать. В мои планы не входит признаваться, что меньше всего на свете я хотела оказаться в том положении, в котором оказалась. Благодаря маньяку-Тихомирову и кому-то ещё. Может, Богачеву?

— Звоните, как снова будете в городе, Алина, — продолжает он. — Обещаю, на этот раз я отвечу, и в любой день найду для вас время.

Звучит многообещающе и немного похоже на ловушку. Но я не боюсь ловушек и чаевничать с убийцами мне не впервой.

«Он не убийца», — негромко возражает голос Арины.

— Что связывало тебя с ним? — спрашиваю я у нее, как только Арсений кладет трубку. — Когда Богачев впервые меня увидел, побледнел так, словно собирался упасть в обморок.

Ответ голоса в голове звучит лаконично и слишком размыто, чтобы я смогла что-нибудь понять:

«У него были на то причины».

— Расскажешь? — Я снова волчком кручусь возле зеркала, но ощущение беззащитности не проходит.

«Пусть Арсений расскажет, раз уж ты все равно к нему собралась».

Это настораживает. Обычно то, что Рина скрывает имеет отношение к ее убийству. Во всём, что его не касается, сестра честна и открыта, а сейчас — ощетинилась и не собирается посвящать меня в свои тайны. Надеюсь, для разгадки этой, хотя бы в шкафу сидеть не придется. Хотя, если снова попасть туда с Семеновым…

— Проблема ведь совсем не в платье, да? — задумчиво произношу я, продолжая разглядывать свое отражение.

Рина не отвечает, но на этот раз мне не нужны подсказки. Я торопливо спускаюсь по ступенькам, с непривычки едва не упав в неудобных туфлях. Едва сев в машину, командую водителю:

— Сначала в Меркурий. Тот, что на Эгершельде[1].

Дополнительные уточнения не нужны. Седан премиум-класса срывается с места. Вечерний Владивосток за окном машины живет привычной жизнью. Огни вывесок, фонарей и фар встречных машин превратили улицы в сверкающие артерии, по которым смешались в бесконечную реку чужие жизни. Глядя на эту суету