Выбор сделает Мальвина - Татьяна Миненкова

Отложив бумаги на край стола, встаю. Разминаю затекшие от долгого сидения мышцы. Собираюсь сходить к отцу, чтобы обсудить с ним то, что узнала от Нестерова, но голос Арины снова врывается в голову, нарушая планы:

«Зайди лучше к Олегу»

— Это еще зачем? — замираю я на полпути к двери. — Не думаю, что после ребрендинга Нестеров выгонит Фомина с насиженной должности. Да и вообще не уверена, что хочу разговаривать с Олегом о будущем.

Но Ри не переубедить. Будто этого мало, она еще и подгоняет меня. Подталкивает невидимой рукой, пока бреду по коридору, еле переставляя ноги. Пытаюсь понять, зачем мне вообще сдался Олег. Ри явно одержима новой идеей — игрой, в правила которой я не посвящена. Когда-то с ее подачи я уже переспала с Олегом и ощущала себя тогда примерно так же.

«Не волнуйся, спать с ним сегодня не придется», — смеется сестра, но мне не передается ее веселье.

Чтобы не выдавать коллегам свою ненормальность, приходится тихо прошипеть:

— Я и не планировала.

Коридор кажется длиннее обычного. Каблуки бьют по плитке, отсчитывая секунды. Я так увлечена ворчанием на Ри, что не стучу — просто толкаю дверь. И замираю в дверном проеме. Слишком неправильно, но в то же время, четко и ясно то, что я вижу.

Виктория, сидящая на столе Фомина в задранной до пояса юбке. Ажурные резинки чулок, обтянувшие загорелую кожу бедер. Пальцы Олега на ее талии. Бли-и-и-ин. Они же при других общаются строго официально и вообще я никогда не замечала за Фоминым симпатии к секретарше. Моя невнимательность обернулась тем, что сейчас привычный мир неожиданно и резко разлетается на осколки.

— Алина… — Первым приходит в себя Фомин. — Ты…

В таких случаях принято говорить «ты не так всё поняла», но растрепанные волосы, неровные пятна румянца и сбившееся дыхание Васильцовой не оставляют сомнений, от чего я их только что отвлекла.

Сама не знаю, что должна делать в такой ситуации и впадаю в ступор. Я не испытываю к Фомину романтических чувств, а его невесты третий год нет в живых. Теоретически Олег имеет право делать в своем кабинете всё что хочет, хоть с Васильцовой, хоть без неё. Правда, лучше бы он при этом дверь на замок закрывал. Проблема в том, что Ри, хотя формально мертва, всё ещё существует в моей голове.

— Я не вовремя, — заканчиваю я начатую Фоминым фразу ровным, чужим голосом и, бросив напоследок взгляд на судорожно одергивающую блузку Викторию, выхожу из кабинета.

Внутри внезапно образуется гудящий вакуум. Он пульсирует, словно кто-то вынул из грудной клетки все органы и оставил пустоту. Захлопнув дверь, я шагаю по коридору обратно. Бездумно переставляю ноги, пытаясь прийти в себя и перестать мысленно называть Олега подлецом. Ри ведь любила его! Готовилась к свадьбе с ним, а теперь…

Формально Ри нет, но она есть. Не только, как бесплотный голос. Она в каждом вдохе, который я делаю за нас двоих. Злиться вместо нее глупо, особенно в моем случае, но я злюсь. Руки сжимаются в кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. Пустоту в груди полностью заполнила ярость — слепая и горячая, с бульканьем кипящая внутри, словно тягучий и липкий деготь.

Предатель. Мне стоит вернуться и, как минимум, швырнуть ему в лицо оскорбительное «как ты мог?»

«Не вздумай, — заявляет сестра и ее голос слишком спокоен для той, кто только что лицезрела измену собственного жениха. — Я тебе не для того всё это показала».

Резко остановившись у окна, упираюсь руками в холодный подоконник. Вдали серое небо, туман и очертания сопок — сегодня какие-то плоские, ненастоящие, словно нарисованные. Картинка перед глазами расплывается, потому что смотрю я прежде всего на отражение в стекле и мне кажется, что волосы девушки на нем — розовые и длинные, а не короткие и голубые.

— Показала? — шепотом переспрашиваю я, почти не заботясь о том, слышит ли меня кто-нибудь из коллег. — Но если тебя не беспокоят их отношения, то… что тогда?

«Злость, лучше печали, — судя по легкомысленному тону, Ри улыбается. — Ты сама так говорила. А теперь совсем расклеилась и зациклилась на Семенове».

— А ты говорила, что Семенов мне нужен.

«Я и не отрицаю, — легко соглашается невидимая собеседница. — Но так его не вернешь. Думай, как прежняя Алина Малинина».

Прежняя? Та, кем я была до гибели сестры или после? Или та, кем я была до того, как Семенов разбил мне сердце? Решив не игнорировать совет, абстрагируюсь от мыслей о Косте и прислушиваюсь к собственным ощущениям. Опускаю веки, прижавшись лбом к холодному стеклу. Вычленяю из зыбких, как туман над морем, мыслей самое важное:

— Прежняя я первым делом уволила бы Васильцову. — Резко открыв глаза, снова вижу перед собой пасмурную серость за окнами. — Но папа будет явно не в восторге, он мне еще Корсакова не простил. И Фомин не обрадуется. И Костя запретил ее увольнять…

«А когда ты их слушала, Ли? — резонно подмечает Ринка. — Не пытаться быть для всех хорошей всегда было твоей суперсилой. А для увольнения Вики у тебя теперь есть отличный повод».

За спиной раздаются шаги, и я легко распознаю чьи они по характерному цокоту тонких шпилек. На лице Васильцовой — тщательно выверенная смесь смущения и неловкости. Она опускает глаза, поправляет выбившуюся прядь, теребит край блузки, которую совсем недавно торопливо застёгивала. Она — хорошая актриса. В отличие от меня.

— Алина Владимировна, я… — начинает она, и голос дрожит. Искусственно. Каждая интонация отрепетирована за те пару минут, что отделяли её выход из кабинета Олега от встречи со мной.

— Виктория, — перебиваю я холодно-деловым тоном. — Пойдёмте за мной.

Теперь каблуки цокают за моей спиной. Очень похоже на тиканье невидимых часов, гулко отмеряющих переломные моменты. Под этот звук легко просчитывать тактику предстоящей беседы.

Она больше напоминает допрос, потому что когда Васильцова опускается в удобное кресло напротив моего стола, я предпочитаю не садиться и кружить вокруг нее, засыпая неудобными вопросами. И, хотя каждый из них с треском бьет по ее самоуверенности, первые десять минут Вика держится молодцом. Кажется, что ей даже нравится моя теперешняя осведомленность об их с Фоминым романе:

— Личные отношения на