Светлейший. Первый игемон империи - Сергей Герасимович Митин

до Пскова, а на восток – до Твери, Торжка и Вологды. Строго говоря, границы его власти были даже шире: хозяйственные требования губернатора Санкт-Петербурга, в случае отсутствия противоречащих им царских указаний, были обязательны для исполнения властями всех других российских губерний, кроме московской. Это воистину делало Меншикова вторым лицом в государстве.

Неизменным оставалось и положение его, как самого близкого человека к особе Государя и его семье. Именно ему принадлежало «щастие» навещать царскую семью в отсутствие самого царя, проявлять всемерную заботу о ее здоровье и благоустройстве, едва ли ежедневно предоставлять достойный «царственных особ» досуг – в виде званых обедов, балов, фейерверков, театрализованных постановок, загородных прогулок, осмотров новых зданий, зверинцев, изваяний и живописных полотен, даже чтения вслух европейских газет.

Эта близость будет подчеркнута во время свадьбы Петра и Екатерины, сыгранной по всем требованиям русского обряда 19 февраля 1712 года. Венчались молодые в Исаакиевской церкви, праздновали – в Зимнем дворце. Меншиков выступал в роли маршала, то есть распорядителя. Именно по его сигналу каждый тост во время многочасового застолья сопровождался артиллерийским залпом из 11 пушек.

Триумфальный ввод шведских кораблей в Санкт-Петербург после победы при мысе Гангут.

Гравюра А. Ф. Зубова

На гравюре работы Алексея Зубова показана одна из «больших палат» дворца, где находятся молодые и их близкий круг приближенных. На переднем плане, спинами к зрителю, – дамы, между которыми сидит Екатерина, обернувшаяся к своей придворной. Не удивляйтесь диспропорции: желая привлечь внимание зрителя к невесте, Зубов изобразил ее лицо крупнее, чем у соседок. Справа от Екатерины сидят царица Прасковья Федоровна, княгиня Меншикова и ее сестра Варвара Арсеньева. На противоположной стороне стола – мужчины в праздничных кафтанах и париках. Здесь, в центре, Петр, а около него, с церемониальным жезлом, украшенным большим орлом, короною и крестом – Меншиков. Как раз жезлом он и подает – в окно – сигналы артиллеристам.

Опять он рядом, ближе некуда… Петр знает: этот сумеет распорядиться так, чтобы торжество гостям запомнилось на всю жизнь. Уже не раз доказывал. И докажет еще.

В последних числах июля 1714-го русский флот при деятельном участии Петра одерживает блистательную победу у Гангутского мыса.

Вначале Светлейший берется за организацию празднеств в честь нее с большим энтузиазмом. Но болезненное раздражение, вызванное тем, что на сей раз по состоянию здоровья сам он не смог принять личное участие в битве, приводит к тому, что уже через несколько дней губернатор Санкт-Петербурга пишет Петру о своей крайней ограниченности в средствах. Нет, теперь ему никак не организовать торжества, подобные тем, что поразили воображение современников по случаю Полтавской победы. А хуже – вроде бы и нельзя.

Прибеднялся? Или просто готовил сюрприз? Ведь в конце концов, как мы знаем, торжества в Санкт-Петербурге состоялись, и столь пышные, что царь был приятно удивлен.

Слава Богу, что в морских сражениях Петр чувствовал себя «как рыба в воде». Он сам был первоклассным флотоводцем. Но, на наш взгляд, в сухопутных походах и сражениях ему порой не хватало поддержки Александра Меншикова. Доказать это несложно: все штурмы крепостей и все баталии, в разработке и организации которых играл большую (или главную) роль Меншиков, увенчались славными победами. Но стоило Петру не взять с собой Данилыча в Прутский поход, как русскую армию – вроде бы уже и реформированную, и переобученную, и знакомую с дисциплиной – ждала досадная неудача. Сам Петр едва не попал в плен к туркам. Азов пришлось вернуть Османской империи.

Медаль за победу при Гангуте. 1714 год

К сожалению, за несколько месяцев до Прутского похода царю пришлось отстранить Александра Даниловича «от войны» до «полного исцеления тела». Светлейший, хотя в целом мог похвастаться завидным здоровьем, весной 1711 года надолго слег. Петр и его доктора всерьез опасались за его жизнь. Меншиков выкарабкался, но к лету приступ повторился, Александр писал Петру, что «в полторы сутки з десять фунтов крови ртом вышло». Современные историки от медицины полагают, что это были первые серьезные приступы хронической болезни легких, которые и доконают Меншикова 15 лет спустя.

Возможно, в наши дни богатырский организм Меншикова сумел бы победить эту болезнь. Но дело в том, что в начале XVIII века медики не понимали в полной мере пагубного влияния алкогольных возлияний на здоровье человека. Поэтому, не дожидаясь полного выздоровления, Александр начинал принимать самое активное участие в хмельных пирушках, что основательно снижало его иммунитет. Да еще рекомендовал всем родным и близким «сей способ служения Бахусу» как самое верное средство от «моровых поветрий и простуд». Уж так повелось при петровском дворе! И в пушкинской «Истории Петра», и в романе Алексея Толстого живописно изображен пьяный разгул, прочно вошедший в дворцовый и походный быт при Петре Алексеевиче, пример в этом «служении» подавал своим подданным сам царь. Выходки Всепьянейшего собора во главе с бывшим воспитателем Петра князем-папой Аникитой Зотовым сотрясали белокаменную еще в конце XVII века. Затем повседневные возлияния вошли у сподвижников царя в привычку. Как ни странно, это отнюдь не мешало интеллектуалам и богатырям Петровской эпохи вершить свои великие дела, но, увы, не могло не отразиться в итоге на их здоровье. Самые язвительные оценки нравов царского двора ходили уже среди современников, которые именовали Франца Лефорта – «дебошаном французским», Бориса Голицына – «человеком ума великого, но склоненного к питию». Князь-кесарь Ромодановский, как отмечал его современник, дипломат Куракин, – «пьян по вся дни». Так что Меншиков, к сожалению, не имел возможности быть полностью избавлен от общих «правил поведения» петровской элиты.

«Сим надежным способом», думается, Александр Данилович и довел свое заболевание до хронического состояния. Не могли остаться без последствий и боевые ранения, и походная жизнь в течение 10–15 лет, в холоде и сырости, на пронизывающем ветру, в седле, в палатках, а то и на голой земле…

Словом, здоровье Светлейшего больше не позволяло ему принимать участие непосредственно в баталиях. Можно только представить себе, как переживал Меншиков, что не было его с царем во время несчастливого Прутского похода, когда Петру чудом удалось избежать плена. Уверен, будь там Меншиков, третья русско-турецкая кампания Петра сложилась бы иначе. Как знать, не приобрела бы Россия не только балтийское, но и черноморское побережье уже в те годы, за полвека до Екатерины Великой?

Впрочем, для Александра Даниловича поражения Отечества были невыносимо тягостны, а победы – отрадны независимо от его личной к ним причастности. Даже если он не вел более под пулями свою кавалерию в атаку, он все равно оставался