Фрагмент - Илья Гвин

Крис всё-таки фыркнул.

— Вот это уже больше похоже на тебя.

— Привыкай.

Он коротко поднял руку и пошёл дальше.

Крис стоял на месте, пока Рейн не свернул за угол. Шаги ещё немного держались между домами, потом и они исчезли. Только после этого стало по-настоящему тихо.

Он вернулся во двор, постоял у стены, потом поднял оставленный деревянный кинжал, провёл пальцем по рукояти и поставил его у своей стены рядом с копьём.

Во дворе стало слишком пусто. Крис постоял ещё немного, потом всё-таки вышел на утоптанный пятачок у сарая и взялся за древко.

Первые выпады пошли плохо. Злость всё время лезла вперёд раньше движения: плечо поднималось, корпус спешил за наконечником, шаг становился жёстким. Крис трижды останавливался, выдыхал и начинал заново, пока не заставил тело замолчать и просто сделать как надо.

Дарн всегда сначала добивался, чтобы всё легло как надо, и только потом велел бить по-настоящему.

Где-то на шестом или седьмом повторе движение наконец собрало себя целиком. Шаг лёг ровно, пятка не сорвалась раньше времени, корпус не полез вперёд грудью, а пошёл за уколом как должен, и древко вдруг скользнуло в руках коротко, чисто, без лишней суеты.

Крис замер в конце выпада, отвёл копьё назад и повторил ещё раз почти так же. Не чудо и не внезапное мастерство, а просто первый за весь этот дурной месяц момент, когда тело удержало правильный рисунок само, без постоянной злой правки на каждом куске движения.

Он гонял этот выпад, пока плечи не начали гореть. Потом ещё немного. И только когда ладони совсем вспотели и древко стало скользить, опустил копьё.

Легче не стало. Просто теперь у него было хоть что-то, что можно делать руками, пока всё остальное уходит из-под них.

Глава 23. По одному

Утром Мира долго вытряхивала муку из мешка, хотя на злость там уже почти ничего не оставалось.

Мешок ещё не опустел. Просто раньше она запускала в него руку не глядя, а теперь сначала развязывала край, заглядывала внутрь, потом трясла, чтобы мука легла ровнее, и только после этого черпала. Сая держала рядом миску для шелухи и молчала. Кеш, чёрный от угольной пыли, втащил с улицы охапку дров, бросил у печи и уселся на лавку с таким видом, будто в одиночку кормил весь дом.

Крис смотрел на это и всё яснее понимал: дом не разваливается, его просто начали держать руками — не одной большой, дарновской, а несколькими сразу, и каждая уже уставала.

Со Саиного слушания прошло больше месяца, без Дарна шёл третий. Сначала это ещё можно было называть задержкой, длинной и злой, но всё-таки задержкой. Потом дни легли плотнее. Рейн ушёл на южный тракт, должен был обернуться быстро, но и его дорога растянулась. Из Карма дошла только чужая весть: обоз задержали у разбитого перехода, людей распустили не сразу, обратный ход встал. Не беда, просто ещё одно “позже”, которое дому пришлось принять так же, как всё остальное.

Кеш теперь почти каждый день пропадал у кузнеца. Таскал воду, подметал окалину, держал щипцы, когда Руг был в духе и позволял не путаться под ногами. Возвращался домой с чёрными руками, но с таким лицом, будто уже вот-вот станет взрослым, только сам ещё не знает, как это носить спокойно. Иногда приносил медяк. Иногда кусок хлеба. Один раз жена кузнеца сунула ему в тряпке сало, и Кеш весь вечер делал вид, что ему всё равно, хотя уши у него от гордости горели краснее печи.

Сая сначала только крутилась при Мире, а потом втянулась. Мира брала её то к аптекарю, то к Лине, то к старой Гриссе, у которой всегда находилось что сушить, растирать, резать или складывать по мешочкам. Сначала Сая ворчала, что её гоняют как маленькую. Потом начала возвращаться домой с новыми запахами на руках: то полынной горечью, то мятной свежестью, то смолой, от которой щипало в носу.

Сам Крис днём был в поле, а к вечеру, если старик не был в дурном настроении, уходил к аптекарю. Там работа тоже набиралась из мелочей: перебери сушь, отдели сор, отнеси воду, помоги вынести под навес короба с корнями, придержи лестницу, пока старик тянется за банками, которых никому другому трогать не доверяет.

Поначалу аптекарь только ворчал. То бросал через плечо:

— Не лапай это как репу.

То цедил:

— Глаза тебе на что, мальчик.

А один раз пообещал, что если Крис ещё раз смешает сушёную горечь с пряной травой, то потом сам всё это и будет жрать.

Но через какое-то время Крис заметил, что старик перестал за ним переделывать каждую мелочь. А потом однажды и вовсе буркнул:

— Эти в правую корзину. Да не те, а вот эти. Глаза у тебя ещё так себе, а руками уже хотя бы не всё портишь.

Сказано это было таким тоном, будто за похвалу старик сейчас сам себе язык откусит. Но Крис запомнил.

Иногда в лавку заходили люди из охотничьих семей. Не полевые, не ремесленные. Те, кто жил зверем, шкурой, сухой жилой, мхом с камня, корой, корнем и всем, что ещё можно было выменять на соль, железо или мазь. Раньше, по словам старика, они приносили больше и спорили веселее. Теперь появлялись реже, лица держали злее и всё время будто прислушивались к чему-то за спиной.

Один широкоплечий мужик с серой бородой вывалил на стол связку сухих корней, смял в кулаке шапку и спросил:

— Брать будешь или нет?

— Брать, — сказал аптекарь. — Но не за ту цену, которую ты уже себе в голове придумал.

— А я уже не за ту и принёс.

Они переругивались ещё минут пять, но не так, как спорят из одной жадности. Скорее как люди, которым обоим уже не нравится, во что превратились привычные вещи.

Когда охотник ушёл, Крис спросил:

— Почему они все сейчас такие?

Аптекарь даже не поднял головы.

— Потому что раньше знали, куда ходят. А теперь всё чаще идут туда же, а возвращаются с пустыми руками или с дурной историей. Чего тут быть доброму.

Это было сказано так просто, что Крис потом ещё долго носил эти слова в себе.

Ночью у него оставались травы.

Немного: жалкие обрезки, тонкие сизые стебли, горькая сушь, которая для хорошей продажи уже не годилась. Крис прятал их под доской у стены, а когда дом стихал, садился на полу, зажимал между пальцами