Развод. Последний танец с бывшим - Виолетта Весна

Сначала я закрыла столбец с названиями и смотрела только на деньги. У сети не было кассового разрыва после сделки, но первый заем поступал лишь после регистрации. До него мы все равно проводили вечер своими силами. Самостоятельная модель оставляла на счете опасно малый запас и требовала каждый месяц выполнять план продаж не ниже установленного значения. Модель с изменением долей добавляла мой личный платеж, который к кассе школы отношения не имел.

Я отметила красным то, что могло сорваться до второго ноября. Субаренда еще ждала письменного согласия арендодателя. Майя еще не подписала договор директора. Партнерский платеж зависел от проведения вечера. Билетный сервис перечислял остаток после закрытия события. Ни один пункт нельзя было считать деньгами сегодня.

Зеленым я отметила уже сделанное: сокращенная смета, пятьсот семьдесят два действующих билета по последнему обновлению, подтвержденный ансамбль, запрет новых годовых продаж, проект долевой сделки. Зеленых строк было меньше, но они не зависели от обещаний сети.

Я позвонила Майе.

— Можешь говорить как человек, которому предлагают две разные работы, без роли будущего директора?

— Могу. Только пять минут, у меня расписание замен.

— Если мы продаем сеть, ты останешься?

— На переходный месяц — да, если договор не ухудшат. Дальше посмотрю на полномочия. Операционным администратором без права решать я работать не хочу.

— А если остаемся самостоятельно?

— Приму должность только по проекту, который обсуждали. Если вы сохраните право отменять мои решения устно, откажусь.

— То есть твой ответ не помогает выбрать.

— Я не должна быть аргументом за одну из ваших моделей. Вы выбираете собственность. Я выбираю работу.

— Справедливо.

— И еще. Если вы продадите, я не сочту это предательством. У сети есть рабочие процессы. Если останетесь, не сочту героизмом. У вас будет тяжелый бюджет. Не просите команду восхищаться риском владельцев.

После звонка я убрала из своей таблицы строку «сохранить Майю». Человек не был активом, который переходил вместе с брендом.

Затем позвонил арендодатель. Его юрист согласовал отдельный вход по утрам, список сотрудников студии и ответственность за повреждение покрытия. Оставался обеспечительный платеж и запрет устанавливать оборудование тяжелее установленного веса.

— Письменное согласие получите завтра до четырех, — сказал он. — Но только если график совпадет с основным договором. Любое вечернее занятие субарендатора — отдельное нарушение.

— Нам нужны только будни до трех.

— Тогда проблем не вижу.

Я внесла статус: «высокая вероятность, не подписано». Сто шестьдесят тысяч дохода в месяц могли закрыть большую часть текущего разрыва, но для этого чужая студия должна была платить вовремя, не мешать нашим занятиям и не повредить зал. Сеть обещала реальные деньги после сделки. Платой за них становился контроль.

Я открыла список направлений, которые попадали под пересмотр сети. Взрослые начинающие, социальная группа для людей старшего возраста и два дневных класса. Именно эти занятия создавали школу, которой я гордилась, но хуже всего выглядели в отдельной строке отчета. Их можно было защищать общей прибылью, как сказала Рената. Можно было закрыть после двух кварталов, как позволял договор.

Самостоятельная модель тоже не гарантировала им вечную жизнь. Если пять месяцев дадут убыток, решения придется принимать мне и Майе. Разница заключалась не между доброй школой и бессердечной сетью. Разница была в том, кто определит ценность направления и кто ответит за ошибку.

Я составила себе четыре вопроса.

«Хочу ли я управлять большинством?» — да, если операционную работу ведет директор.

«Готова ли я платить за долю три года?» — да, при сохранении личного резерва.

«Соглашусь ли я закрыть группу ради плана?» — если цифры и люди покажут, что другого пути нет, но не заранее по единому порогу сети.

«Выбираю ли я самостоятельность ради Родиона?»

На последнем вопросе я остановилась. Две недели назад ответ был бы простым: я ничего не выбираю ради него. Теперь он продавал мне часть власти, которой раньше держался, и соглашался уйти с должности. Это могло выглядеть доказательством любви. Но проект сделки действовал и при полном прекращении личных отношений. Майя получала должность не ради нашего примирения. Субарендатор не знал, целовались ли мы после репетиций.

Я мысленно убрала Родиона из личной части решения. Оставила преподавателя, владельца сорока процентов и человека, которому предстояло получать мои платежи. В таком составе самостоятельная модель все равно имела смысл.

После этого я вернула его в картину как бывшего мужа. Желание быть рядом существовало, но не могло заменить расчет.

Продажа: деньги собственникам, финансирование компании, меньший риск зарплат, потеря контроля и вероятное закрытие двух групп.

Самостоятельная работа: субаренда после согласия, повышение цен для новых продаж, сокращение сервисов, пять месяцев жесткого бюджета, сохранение программы при выполнении показателей.

Изменение долей: первоначальный платеж, долг на три года, Майя как директор, моя ответственность за большинство, тот же пятимесячный риск.

Я добавила четвертую колонку: что произойдет со мной.

При продаже я получала деньги за часть доли и оставалась сотрудником, которого новый владелец мог заменить по процедуре. При самостоятельной модели сохраняла пятьдесят процентов и тупик с Родионом. При покупке десяти процентов становилась главным собственником и должником бывшего мужа.

Самым безопасным вариантом была сеть.

Я позвонила Майе и спросила только о ее решении.

— Документы меня устраивают на восемьдесят процентов, — сказала она. — Нужны предел аварийных расходов