Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов - Дэррин Макмахон

их усердно культивировали в плодородной почве теории естественных прав такие мыслители, как Локк и Сидни. Они оба испытали сильное влияние Джона Кальвина и, в свою очередь, оба повлияли на Томаса Джефферсона, и это ставит нас перед лицом интригующего вопроса. Неужели давно посаженные ростки христианского равенства наконец-то проросли? Может быть, равенство XVIII века на самом деле было лишь замаскированным христианским понятием?21

Вопрос о христианских корнях равенства иногда поднимают только для того, чтобы быстро отмахнуться от него. Так быть не должно. Томас Пейн, не менее авторитетный представитель здравого смысла XVIII века, усматривал связь равенства с его религиозным прошлым, отмечая, что «равенство людей отнюдь не современная доктрина, но древнейшая из известных». Луи Александр де Ларошфуко д’Энвиль, французский герцог, решительно поддержавший Американскую революцию, а затем принявший участие в революции в своей стране, также рассматривал положение Декларации о том, что «все люди созданы равными», как непреложную истину христианства, а вместе с ним и всех религий вообще. Великий голландский патриот Питер Паулюс, который познакомился с Джефферсоном в Париже и был одним из «отцов-основателей» Батавской республики, подробно аргументировал связь и совместимость христианства и равенства в работе 1793 года «Трактат о вопросе: в каком смысле возможно сказать, что люди равны?» (Verhandeling over de vrage: in welken zin kunnen de menschen gezegd worden gelyk te zyn?)22.

В XIX веке серия подобных предположений была продолжена Токвилем, который, как известно, рассматривал христианство, наряду с абсолютистским государством, как важный источник равенства условий. В Соединенных Штатах и везде, «куда бы мы ни кинули наши взоры… в христианском мире», можно было наблюдать его работу. «Через Церковь равенство стало проникать внутрь правящих кругов», – утверждал Токвиль во введении к первому тому своего монументального труда «Демократия в Америке» (1835). Этот процесс, по его убеждению, длился сотни лет и продолжается до сих пор: «христианство, провозгласившее равенство всех людей перед Господом, не должно отвращать лицезрение картины равенства всех граждан перед законом». Фридрих Ницше, писавший несколько десятилетий спустя, пришел к аналогичному выводу, пусть и с враждебной точки зрения. «Сперва человечество научили бессмысленно бормотать о равенстве на религиозный лад», – с презрением замечал он. «Равенство душ перед Богом» было всего лишь еще одной «безумной» христианской концепцией, глубоко «въевшейся в плоть нынешнего мира» и «содержащей прототип всех теории равных прав»23.

Позднее ряд современных ученых высказали аналогичную мысль в отношении прав, хотя и без ницшевского яда, а некоторые распространили ее и на Соединенные Штаты. Один известный историк Американской революции, например, пишет, что американцы «секуляризировали христианскую веру в равенство всех душ перед Богом». Другой отмечает в отношении Джефферсона, что «он разделял убеждение, распространенное среди американских сторонников Просвещения, независимо от их конфессиональной принадлежности, что принципы политического, экономического и социального равенства вытекают из Божьего закона»24.

Впрочем, для того чтобы эти идеи получили широкое распространение, необходимо было преодолеть определенные препятствия. Одним из таких препятствий был грех. Он долгое время мешал людям жить в соответствии с их природой, а также служил оправданием рабства, патриархата и всех видов иерархического правления. Грех – это теологический стержень господства, и люди могут вернуть себе свободу и равенство, присущие их состоянию до грехопадения, только после избавления от него. Эту мысль драматизировали радикалы в эпоху Реформации, а также, позднее, радикалы во время Гражданской войны в Англии. Некоторые даже вслух задавались вопросом о том, должны ли все быть равны как сограждане, а также о том, должны ли все быть равны в правах. В Англии XVII века они принялись спешно воплощать это равенство в жизнь, сделав эту страну важным и плодотворным местом для того, что политический теоретик Тереза Бежан называет «равенством до эгалитаризма»25.

Однако такие варианты использования понятия равенства все равно были в значительной степени обусловлены понятием греха. Они подразумевали, что Бог или благодать освободят нас, и при этом ограничивали круг равных святыми. Но что, если от греха можно избавиться другим способом – не удалить его с помощью божественного вмешательства, а просто не думать о нем? Локк, несмотря на свое кальвинистское воспитание и остаточную веру, уже начинал рассуждать в этом ключе, осмысляя разум как данную при рождении tabula rasa, формируемую образованием и опытом, а не предопределенную греховностью или врожденными идеями. Другие мыслители в XVIII веке продолжали рассуждать подобным образом, и в процессе этих рассуждений их посещала мысль, которая органично вытекала из многовековых христианских предположений. Если грех можно изгнать, то, несомненно, вместо него можно взрастить равенство?

Именно такой мысленный эксперимент проводил другой человек с кальвинистским прошлым – Жан-Жак Руссо, чье «Рассуждение о происхождении и основаниях неравенства между людьми» стало самым влиятельным высказыванием о равенстве в XVIII веке. Это сочинение было задумано как ответ на организованный Французской академией Дижона в 1754 году конкурс эссе, посвященный происхождению неравенства условий и тому, санкционировано ли это неравенство естественным правом. «Религия предписывает нам верить, – начинает Руссо, – что так как сам Бог вывел людей из естественного состояния сразу же после сотворения мира, то они не равны, потому что он хотел, чтобы они не были равными». Но религия, Руссо продолжает, не запрещает нам «строить предположения» о том, каким мог бы стать человеческий род, основываясь исключительно на природе человека. История, которую рассказывает Руссо, в конечном счете, подобно религии, описывает то, как природная доброта и равенство побеждаются пороком. Однако принципиальное отличие состоит в следующем: Руссо изображает этот процесс как случайный, а не врожденный, как следствие человеческого развития и выбора, а не изменения наших душ в результате божественного вмешательства.

Руссо не исключал возможность того, что люди могут жить по-другому. Ведь если наша изначальная природа была изуродована из-за сложившихся социальных отношений, а не бесповоротно изменена Богом, то, возможно, мы могли бы устранить ущерб, организовав себя по-другому. «Первоначальное соглашение, – утверждал Руссо позже в своей самой известной работе “Об общественном договоре”, – не только не уничтожает естественное равенство людей, а, напротив, заменяет равенством как личностей и перед законом» то равенство, которое мы некогда утратили. Для него было очевидно: то неравенство, которое «царит среди всех цивилизованных народов», «явно противоречит естественному закону». Люди равны от рождения, и в более справедливом мире к ним следует относиться таким образом и впредь. Этим Руссо преодолел препятствие греха, использовав потенциал идеи естественного равенства как инструмент для критики иерархии в существующем положении вещей без необходимости отпущения грехов или благодати26.

Чтобы в полной мере оценить эту перемену, а также то, насколько тесно она была связана с христианской почвой, из которой возникла, стоит сравнить работу Руссо с тем эссе,