Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов - Дэррин Макмахон

обусловлено тем фактом, что американцы недоброжелательно относились к коренным жителям, которых Джон Адамс называл «кровавыми гончими», готовыми «снимать скальпы с мужчин и резать женщин и детей», и которые в Декларации независимости были названы «безжалостными индейскими дикарями». Предрассудки такого рода, порожденные конфликтами, напряженными отношениями, насилием и страхом, безусловно, были распространены и, вероятно, считались нормой. Все же было бы ошибкой рассматривать воззрения американцев XVIII века, а тем более отцов-основателей, как просто «расистские» и не попытаться заглянуть вглубь вопроса33.

В действительности многие просвещенные люди выражали восхищение изобретательностью, воображением и доблестью коренных американцев, а Джефферсон, к примеру, был готов «поставить их на один уровень с белыми, ведь разница лишь в образовании». «Я полагаю, – продолжал Джефферсон в длинном письме к единомышленнику, французскому философу Франсуа Жану де Бовуару, маркизу де Шателю, – что индеец, таким образом, по телу и разуму равен белому человеку. Я допускал, что с черным человеком, в его нынешнем состоянии, дело может обстоять иначе. Но было бы опрометчиво утверждать, что, будучи должным образом воспитанным в течение нескольких поколений, он не станет таковым». Эти слова показательны – и не только тем, что Джефферсон считал индейцев более равными белым, чем африканцев (эту мысль он более подробно развил в «Заметках о штате Виргиния» (1785)). Они также дают понять, что ключевым отличительным признаком между народами в его понимании были не столько природные различия, сколько этапы цивилизационного прогресса34.

В том же письме Джефферсон ссылался на влиятельного французского натуралиста Жоржа-Луи Леклерка де Бюффона, который утверждал, что все народы мира по своей природе схожи. «Человек, белый в Европе, черный в Африке, желтый в Азии и красный в Америке, – это всегда один и тот же человек», – отмечал Бюффон, проводя грубую таксономию кожной пигментации, которая была продуктом XVIII века. Иными словами, цвет кожи, как и другие поверхностные различия, можно объяснить ссылкой на окружающую среду, прочие же различия – ссылкой на культуру. «Итак, все подтверждает тезис о том, что человечество не состоит из принципиально разных видов: напротив, изначально существовал только один вид людей, который… претерпел различные преобразования под влиянием климата, различий в питании, образа жизни» и тому подобного35.

Таким образом, Бюффон предложил научное объяснение вместо более древнего христианского моногенетического представления о единстве человеческого рода как сыновей и дочерей Адама. Хотя его универсалистский язык вполне может показаться более предпочтительным по сравнению с теориями биологической расы, которые в то время только зарождались, причины для беспокойства все же оставались. Во-первых, Бюффон принимал белый цвет кожи за естественный стандарт красоты и соответствия, по которому можно судить обо всех других оттенках человечества. Во-вторых, его теории внешних условий без труда объясняли то, что он называл «вырождением» вида под воздействием климата или культуры. Но ни он, ни Джефферсон не считали, что коренные жители Америки выродились именно таким образом, другие, несомненно, были в этом уверены и использовали его теории для подкрепления своих доводов. Сейчас важно то, что объяснения со ссылкой на внешние условия, подобные теории Бюффона, не в меньшей степени, чем теории биологической расы, могли использоваться для обозначения категорических различий между народами36.

То же самое можно сказать и о «стадиальных» описаниях развития человечества в XVIII веке, известных во Франции как histoire philosophique[19], а в англо-американском мире и особенно в Шотландии, где они были особенно развиты, – как conjectural history[20]. Подобные исследования опираются на обширные знания о разнообразии человечества, накопленные европейскими исследователями, путешественниками и солдатами для построения предположений о происхождении человеческого общества и различных этапах его развития. Как и Руссо в «Рассуждении о происхождении и основаниях неравенства», конъектурные историки комбинировали историю с только зарождающейся тогда антропологией и этнографией, чтобы составить общее представление о развитии человечества. Но, в отличие от него, они склонны были рассматривать историю человечества как историю прогресса. Как заметил шотландский историк Джон Миллар, «в человеческом обществе существует естественный прогресс от невежества к знанию и от грубых нравов к цивилизованным, и несколько стадий этого прогресса обычно сопровождаются весьма своеобразными законами и обычаями»37.

Миллар, как и его учитель и коллега по университету Глазго Адам Смит, уточнял, что таких стадий было четыре: век охотников, век пастухов, век земледелия и век торговли. Согласно теории четырех стадий развития, народы, как правило, происходили от общего истока и двигались в схожих направлениях. Но делали они это с разной скоростью, вырабатывая разные законы, ценности, обычаи и верования. Хотя конъектурные историки в целом соглашались с Джоном Локком, который, как известно, сказал в своем «Втором трактате о правлении», что «вначале весь мир был подобен Америке», имея в виду, что местные коренные народы дают нам представление о человеке в его младенчестве, суть здесь не в том, чтобы оставаться ребенком. Конъектурные историки ценили «зрелость» и развитие в сторону достатка и утонченности коммерческого общества и, соответственно, были склонны отводить менее развитым народам мира низшее место, даже если считали их равными себе по природе. При таких описаниях, которые другой шотландец, Адам Фергюсон, назвал «историей грубых народов», романтизированный «благородный дикарь» становился «неблагородным дикарем», примитивным и агрессивным варваром.

Таким образом, подобно естественной истории Бюффона, конъектурная история может быть использована для описания различий в развитии человечества в прошлом, а также для объяснения различных уровней цивилизации в настоящем. На «великой карте человечества» коммерческие общества Атлантического кольца выделялись как наиболее цивилизованные и развитые, в то время как охотничьи и скотоводческие народы мира, сгруппированные в таких местах, как Африка к югу от Сахары, тропические леса и равнины Американского континента и великая Евразийская степь, воспринимались как находящиеся на стадии замедленного или остановившегося развития. Возможно, люди и были созданы равными, но не все из них остались таковыми39.

Если смотреть через призму идеи развития, то и само равенство может показаться менее привлекательным. Ведь наблюдатели в Европе и Северной Америке прекрасно понимали, что коренные народы, с которыми они столкнулись в Новом Свете, – ирокезы и алгонкины, гуроны и чероки – жили гораздо более равно в социальном, материальном и политическом плане, чем они сами. Однако, если рассматривать подобное равенство на континууме этапов исторического прогресса, оно кажется пережитком прошлого, примитивным, пусть и, возможно, очаровательным в своей простоте и недифференцированной одинаковости, но все равно примитивным.

Кроме того, оно было отчаянно бедным. В книге «Исследование о природе и причинах богатства народов» Смит описывал состояние охотников и собирателей на ранней стадии развития общества следующим образом: «Всеобщая бедность утверждает их всеобщее равенство». В отличие от более поздних авторов,