Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов - Дэррин Макмахон

же противоречивым. Даже радикальные якобинцы Луи Антуан де Сен-Жюст и Максимилиан Робеспьер содрогнулись от этой мысли во времена Французской революции и весной 1793 года выносили смертный приговор любому, кто осмелится предложить lex agraria, аграрный закон48.

Однако в колониальной Америке с ее изобилием земли, отсутствием феодального прошлого и более равным распределением собственности, чем где-либо в Европе, гаррингтоновское видение аграрной республики скромных йоменов переживало расцвет. «Гаррингтон показал, что власть всегда следует за собственностью», – отмечал Джон Адамс в 1776 году. «Поэтому единственный возможный способ сохранить баланс сил на стороне равной свободы и общественной добродетели состоит в том, чтобы сделать приобретение земли легким для каждого члена общества». Собственность давала ее владельцам право на участие в жизни общества, а там, где она не накапливалась в огромных и диспропорциональных концентрациях, она позволяла гражданам избежать зависимости от других. Действительно, владение собственностью считалось необходимым условием для получения гражданства, а значит, и права голоса49.

Конечно, белые поселенцы Америки редко задумывались о конфискации или перераспределении собственности, по крайней мере в отношении самих себя (земли коренного населения, разумеется, были другим делом). Для людей европейского происхождения права собственности стояли превыше всего. Но в отличие от Европы, где повсеместное распространение крупных и обустроенных поместий представляло собой серьезный вызов для концепции Гаррингтона, в Америке, казалось, земли было достаточно, чтобы разгуляться. Американцы хвастались своими небольшими, но богатыми фермами, которые, казалось, соответствовали представлениям о древних республиканских йоменах, каждый из которых имел свой собственный участок. Европейские гости часто говорили о том же, обращая внимание на относительное отсутствие в Новом Свете разросшихся поместий аристократов и жалких лачуг безземельных крестьян. Подобные изображения, правда, зачастую были преувеличены и романтизированы. Однако они не были и полностью недостоверными. Как хвастался Томас Джефферсон в конце жизни Джону Адамсу, принятые по его настоянию во время революции законы, «отменяющие привилегию первородства и разделяющие земли тех, кто не оставил завещания», ограничили рост крупных поместий. Это было одним из тех достижений, которыми он гордился больше всего, «фундаментом, заложенным для истинно республиканского правительства», и «лучшим из всех аграрных законов»50.

В самом деле, даже если учесть кабальных слуг и рабов, которые не владели ни землей, ни самими собой, уровень неравенства доходов в колониальной Америке к моменту революции был значительно ниже, чем сегодня, и, к слову, ниже, чем в любой другой стране XVIII века среди тех, данные о которых у нас имеются. Земельный фонд, который можно было отнять у коренных жителей, гарантировал, что белым европейским поселенцам будет чем поживиться. Однако трагическая ирония заключается в том, что это раннее американское равенство было построено на фундаменте хищничества и воровства. Как справедливо замечает один исследователь, «именно фермерские угодья, отобранные у коренных американцев, стали самым значительным источником американского равенства как в реальности, так и в идеале»51.

Таким образом, особые обстоятельства Нового Света благоприятствовали рецепции идеи Гаррингтона о том, что любое справедливое и стабильное содружество должно быть уравновешено приблизительным равенством собственности. Американцы могли найти дополнительную поддержку этому убеждению в трудах Джеррарда Уинстэнли, Джона Лилберна и левеллеров, а также в размышлениях о еврейском землевладении и законах о юбилеях, которые оказали влияние и на самого Гаррингтона. Они также находили поддержку в трудах популярных в Америке авторов, таких как Монтескье и Мабли, которые внимательно читали Гаррингтона и прониклись его взглядами. Хотя Монтескье сомневался, что крупные современные государства могут с успехом перенять формы сравнительно небольших древних республик, и сам во многом был апологетом неравенства, он тем не менее, как известно, отмечал, что добродетель в республике – это «любовь к равенству», а «действительное равенство» в демократиях – это «душа государства». Указывая на то, как древние законодатели, такие как Ликург и Ромул, «разделили землю поровну» на мелкие доли, он подчеркивал, насколько важны были бережливость и баланс в Спарте, Афинах и раннем Риме52.

Современные республиканцы свободно заимствовали идеи из таких эклектичных источников, чтобы воссоздать так называемую «потерянную» или «забытую» эгалитарную традицию Америки. Последняя созвучна критике тщеславия королевских и аристократических привилегий. «Помпезность, титулы и богатство – это средства и инструменты, используемые для того, чтобы заставить мир думать, будто те, кто ими обладает, превосходят по достоинству тех, кто хочет ими обладать», – заявляли представители британского содружества Томас Гордон и Джон Тренчард. Изданные ими «Письма Катона» были весьма популярны в колониях, и в них ясно говорилось о том, что превосходство на основании происхождения, богатства или титула – это следствие предрассудка и ложной гордости. «То, что природа сделала людей равными, – настаивали они, – мы знаем и чувствуем, и, когда люди начинают думать иначе, нет такого избытка глупости и суеверия, который они не могли бы применить на практике»53.

Республиканская критика Тренчарда и Гордона с ее протестантской подозрительностью к гордыне нашла отклик в колониях, где отсутствие наследственного дворянства только усиливало нападки на его атрибуты и притязания. По мнению Томаса Пейна, противостояние кровной аристократии и наследственным привилегиям королей было частью «здравого смысла» страны. Как показала историк София Розенфельд, вера в здравый смысл была широко распространена. Взрослые люди обладали достаточным количеством благоразумия, чтобы самостоятельно принимать правильные решения. Им не нужно преклоняться и пресмыкаться перед титулованными особами. «Ибо все люди по происхождению равны, – продолжал Пейн, – и ни у кого не может быть прирожденного права давать своей семье преимущество перед всеми другими». Джон Адамс соглашался с ним. Сама идея пэрства, наследуемого или пожизненного, противоречила общественным настроениям. «Ничто не может быть более отвратительным для общего Сознания Америки». Томас Джефферсон также до конца жизни порицал то, что он называл «мишурной аристократией», связывая свои усилия по принятию аграрных законов с желанием «разрубить топором корень псевдоаристократии»54.

Тем не менее страх перед аристократической гидрой сохранялся, и американцы, как выразился Джордж Вашингтон, постоянно били в «тревожный колокол аристократии», чтобы надежнее охранять республику. В 1780-х годах всеобщее возмущение вызвала попытка создать названное в честь знаменитого римского полководца Общество Цинциннати – клуб для офицеров, служивших во время Американской революции, где членство передавалось бы по наследству. «Орден пэров может очень успешно действовать под контролем мелких германских князьков», – заметил в ответ один из критиков, писавший под именем Кассиус. «Но в Америке подобное несовместимо с нашей свободой». Сэмюэл Адамс назвал эту попытку «отвратительной для общественных настроений». Не случайно в Конституции Соединенных Штатов в пункте о вознаграждениях (статья I, раздел 9, пункт 8) указано, что «Соединенные Штаты не жалуют никаких дворянских титулов»55.

Американский народ согласился отмахнуться от того, что Адамс назвал «искусственной аристократией», а Джефферсон