Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов - Дэррин Макмахон

Смит не видел свидетельств существования «изначального общества изобилия» в раннем прошлом человечества. Он и его современники по большей части отказались от мифа о роге изобилия золотого века. Хотя Смит продолжал беспокоиться – больше, чем принято считать, – о морально разлагающем воздействии масштабного неравенства в современном коммерческом обществе, в какой-то степени даже присоединяясь к критике Руссо, он рассматривал процветание как достаточную компенсацию за примитивное равенство бедности, которое мы утратили40.

Другие авторы были менее оптимистичны в отношении подобных компромиссов, но соглашались с тем, что прогресс цивилизации неминуемо ведет к неравенству. Как утверждал французский писатель Клод Адриан Гельвеций, излагая свою собственную версию теории четырех стадий: «Когда общества достигнут этой степени совершенства [развития сельского хозяйства], тогда окончательно будет нарушено равенство между людьми». Посыл был в том, чтобы люди, живущие в коммерческих обществах в настоящее время, используя закон и разум, попытались вернуть некоторую степень равенства. Как подчеркивал коллега Гельвеция шевалье Луи де Жокур, автор статьи «Естественное равенство» в «Философии в “Энциклопедии” Дидро и Даламбера», «по природе своей все люди рождаются равными, но они не могут равными оставаться; общество заставляет их утрачивать это равенство, и они вновь становятся равными лишь перед лицом законов»41.

Строки Жокура были почти дословно заимствованы из труда Монтескье «О духе законов» (1748), книги, которую читали многие по обе стороны Атлантики. В ней также утверждалось, что примитивное равенство ушло в прошлое. По мнению Монтескье, единственный вид равенства, который вообще можно восстановить, должен быть создан законом, и, обдумывая эту перспективу, он во многом опирался на примеры из Греции и Рима классического периода. Так же поступали и американцы. Если христианство предоставляло один набор ресурсов для повторного изобретения равенства, то древние мыслители предоставляли другой. Их пример привлекал к себе особое внимание42.

Практически все наблюдатели XVIII века были убеждены, что древним удалось восстановить то, от чего люди отказались, когда вышли из первобытного состояния, ведь они переосмыслили формы равенства так, чтобы те стали пригодны для гражданского общества. Для тех, кто был заинтересован в повторном изобретении равенства в современном мире, Греция и Рим служили богатой кладовой материалов для строительства этого равенства.

Конечно, Греция была разной – от Афин до Спарты, так же как и Рим был разным во времена республики и принципата. Европейские авторы долгое время черпали из них информацию без разбора, используя ее в самых разных целях. Читатели XVIII века делали то же самое. Их особенно привлекал «классический республиканизм» – обширная традиция, восходящая к античности, расцветшая в эпоху Возрождения и продолжавшая питать XVII и XVIII века в Европе и Новом Свете. На самом деле это название вводит в заблуждение, поскольку не существует единого республиканизма, классического или иного, так же как не существует единой классической республики. Наблюдатели XVIII века находили примеры для восхищения как в Греции и Риме, так и в традициях, на протяжении веков опиравшихся на них, – они включали в себя как «неоримскую», так и «греческую» традицию республиканской мысли. Несмотря на концептуальное различие, они свободно сочетались на практике, что имело важные последствия для восстановления и повторного изобретения равенства43.

Благодаря грекам республиканцы выработали в себе тонкое чувство равновесия и умеренности как во власти, так и в частной собственности. Пример Спарты оказался в этом отношении поучительным, ведь каждый в XVIII веке, кто читал своего Плутарха, «знал», что великий законодатель Ликург построил государство поразительного равенства. Даже Тальбер, соперник Руссо в борьбе за Дижонскую премию, признавал, что Спарта предлагает «образ того равенства, об утрате которого мы так сожалеем». Он ссылался на предполагаемое равенство богатства и земли спартанских гомеев, соответствующее представлению о спартанском обществе, преобладавшему в XVIII веке. Этот образ представлял Спарту как простое, но устойчиво эгалитарное место, являющееся, по выражению влиятельного французского республиканского мыслителя Габриэля Бонно де Мабли, «счастливым сообществом благ» и «совершенного равенства» богатств, созданным благодаря законам о роскоши, земельным реформам и перераспределениям, которые приписываются великому законодателю44.

Другие комментаторы опирались на Платона и Аристотеля, которые в соответствии со своими представлениями о справедливости настаивали на важности баланса между крайностями богатства и бедности в хорошо управляемом государстве. Однако Аристотель, как и Платон, подчеркивал важность средних слоев в уравновешивании крайностей. «Государство более всего стремится к тому, чтобы все в нем были равны и одинаковы, а это свойственно преимущественно людям средним», – замечал Аристотель в «Политике». «Наилучшее государственное общение, – продолжал он, – то, которое достигается посредством средних», что обладают «собственностью средней, но достаточной» и что способны уравновесить хищнические инстинкты как богатых, так и бедных45.

Хотя в раннее Новое время существовало множество республиканских интерпретаторов и поклонников этого взгляда – и не в последнюю очередь флорентиец Никколо Макиавелли, – наиболее важным для американцев XVIII века был англичанин Джеймс Гаррингтон. В работе «Республика Океания», написанной Гаррингтоном в 1656 году, он явно опирался на Аристотеля, а также на долгую традицию еврейского осмысления библейского земельного права, чтобы последовательно обосновать необходимость баланса власти и собственности в правильно организованной республике. «Равенство сословий – суть причина равенства власти, – утверждал он, – а равенство власти суть свобода не только содружества, но и каждого человека». Равенство и свобода идут рука об руку, и это мнение поддержал знаменитый американский патриот Сэмюэл Адамс, который на страницах своего республиканского журнала The Independent Advertiser в 1748 году утверждал, что «свобода никогда не может существовать без равенства»46.

Распространенной в республиканской среде была идея тесной связи между свободой и равенством, и она непосредственно следовала из утверждения Гаррингтона о том, что уравновесить власть в республике возможно путем уравновешивания собственности. Наоборот, там, где существует дисбаланс между богатыми и бедными, обязательно будет присутствовать доминирование, а также массовые беспорядки. «Ибо сделать содружество неравным – значит разделить его на партии, – писал он, – что приводит их к вечному раздору, когда одна партия стремится сохранить свое превосходство и неравенство, а другая – достичь равенства». По мнению Гаррингтона, именно это и произошло с Римской республикой, где приблизительное равенство, заложенное при ее основании, постепенно разрушалось, и общество скатилось к длительной борьбе классов и лицезрело все расширяющуюся пропасть между аристократией и народом. Неспособность республики позднего периода принять аграрные законы, предложенные братьями Тиберием и Гаем Гракхами и направленные на перераспределение вновь завоеванных земель в пользу народа, ознаменовала ее падение47.

Гаррингтон защищал Гракхов вопреки давнему мнению о том, что братья способствовали дестабилизации Рима, разжигая аппетиты народа с помощью демагогии. Его сопутствующее предложение о том, что содружества должны использовать аграрные законы для контроля над приобретением и распределением земли, чтобы попытаться обеспечить «равновесие справедливости», представлялось столь