Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов - Дэррин Макмахон

Руссо, заключается в устранении и сдерживании этих различий, как естественных, так и неестественных, что привело бы к «моральному или политическому» равенству в справедливом обществе. Неравенство, основанное на достоинствах, для него столь же необоснованно, как и неравенство ранга, власти или богатства61.

Большинство американцев решительно отвергали позицию Руссо. В новом мире и новом обществе, изобилующем возможностями, они всем сердцем принимали меритократическую позицию, вместе с ее неизбежными последствиями. Ведь меритократическое равенство не только допускало и создавало различия в статусе и вознаграждении, но и чествовало их. Равенство породило неравенство, образовав меритократию, новый порядок в обществе, иными словами, новую иерархию. Тот же язык достоинств, который с таким разрушительным эффектом использовался против наследственных привилегий или аристократических титулов, мог быть использован для защиты природных дарований естественных аристократов и всех тех, кто просто лучше других справлялся с игрой под названием жизнь. Не все равные окажутся в равном положении.

Правда, некоторые дальновидные наблюдатели, в том числе Патрик Генри (он прославился словами «Дайте мне свободу или дайте мне смерть!»), могли опасаться появления новой «аристократии богатых». Антифедералисты, выступавшие против Конституции, боялись того, что власть сконцентрируется в руках новой элиты, а некоторые федералисты, например Адамс, беспокоились об опасностях олигархии. Тем временем «простые американцы», представлявшие собой другой тип «революционных основателей», проявили готовность бросить вызов притязаниям элиты основателей снизу. Они выступали за расширение демократии и говорили на языке, который порой принимал жесткий эгалитарный характер62.

Несмотря на все это, серьезные опасения по поводу огромного неравенства в богатстве и вознаграждении, которое могло возникнуть в результате беспрепятственного агона конкуренции, все еще, по большей части, маячили на горизонте. В докапиталистическом мировоззрении республиканцев XVIII века преобладал язык бережливости и умеренности. Хотя это мировоззрение подразумевало ограничение излишеств роскоши, оно также предполагало отказ от того, что Монтескье по примеру древних называл «духом крайнего равенства», когда «повелевают все или не повелевает никто». «Дух истинного равенства», напротив, предполагает, что все «повинуются равным себе и управляют равными себе» и что «люди равны только как граждане». Дух крайнего равенства сбился с пути, распространив этот принцип на все в ошибочном убеждении, что люди равны как люди, а также как «правители, как сенаторы, как судьи, как отцы, как мужья и как господа». Как и в античном представлении, истинное равенство, рассматриваемое в этом свете, было просто еще одним способом устройства иерархии. Действительно, оно служило самой платформой и основанием иерархии, позволяя лучшим людям выходить вперед и руководить63.

Представление о том, что эти люди должны быть мужчинами, повсеместно принималось за истину. Это правда, что американская революция «на короткое время открыла окно возможностей» для женщин, а также то, что после нее Эбигейл Адамс или Джудит Сарджент Мюррей могли, подобно Мэри Уолстонкрафт, утверждать, что женщины обладают равными интеллектуальными способностями с мужчинами, и отвергать как предрассудки противоположные заявления со стороны большинства, причем делая это с особой энергичностью. Публикация книги Уолстонкрафт «В защиту прав женщин» в 1792 году вызвала бурную дискуссию в Соединенных Штатах, открыв дверь для относительно небольшой, но заметной группы женщин, которые стремились защитить эти права на практике, чтобы начать «переговоры о равенстве» в небольшой смешанной компании. Муж самой Уолстонкрафт, Уильям Годвин, занимался тем же самым в Лондоне в 1790-х годах в смешанной компании радикально настроенных женщин. Как мы увидим в следующей главе, они были не одиноки64.

Однако, как бы активно американские женщины ни участвовали в жизни общества – дома или на ферме, в образовательных учреждениях или на улицах, в полевых госпиталях, домах собраний, церквях или даже, на короткое время, в штате Нью-Джерси, когда бросали бюллетени в избирательные урны, – их заслуги редко признавали как мужчины, так и они сами. Отцы-основатели, как следует из самого их названия, были патриархами, их общественный договор – половым договором, их республиканское братство – мужским. Все их античное наследие подкрепляло эту веру, как и их христианское образование. Когда они говорили, что все люди созданы равными, они имели в виду только мужчин65.

«Разве я не человек и не брат?»

Антирабовладельческий медальон, изготовленный на мануфактуре Веджвуда, Стаффордшир, Англия, 1 786–1 787 гг.

Фото © 2023 Museum of Fine Arts, Boston. Bequest of Mrs. Richard Baker

Как обстояли дела с цветными людьми и теми, кто находился в рабстве? Одно из самых выразительных изображений XVIII века ставило именно этот вопрос. Джосайя Веджвуд изготавливал и распространял медальоны с этим изображением, но еще до этого, в 1787 году в Лондоне, печать с ним была заказана Обществом по борьбе за отмену работорговли, возглавляемым квакерами. Современному зрителю вид коленопреклоненного темнокожего мужчины в оковах и цепях может показаться символом подчинения, однако он был призван воздействовать на сентименты людей XVIII века, способствуя развитию чувства всеобщего братства. Разве не были темнокожие люди также созданы Богом равными? Разве не все люди – дети Божьи?

Квакеры, в отличие от многих других в XVIII веке, отвечали на этот вопрос утвердительно, отстаивая истинность христианского постулата о том, что мы хранители наших братьев. В Филадельфии, городе братской любви, тоже были квакеры, и там, как и в других местах, были читатели Бюффона, причем более проницательные, чем Томас Джефферсон. Прочитав его «Заметки о штате Виргиния» и обратив внимание на его расхождение с мнением Бюффона о подобии первозданного творения, Дэвид Рэмси написал автору Декларации независимости: «Я восхищен вашим великодушным негодованием по поводу рабства, но думаю, что вы излишне принизили негров. Я убежден, что все люди изначально одинаковы и различаются только в силу случайных обстоятельств». Рэмси сослался на ставший печально известным отрывок, в котором Джефферсон «высказывает только как догадку» мысль о том, что «чернокожие, независимо от того, были ли они первоначально отдельной расой или время и обстоятельства выделили их, уступают белым по умственным и физическим способностям». Эта «догадка» впоследствии получит «подтверждение» в том, что было принято за основу расовой науки в Европе и Америке в XIX веке. Но в XVIII веке, как признавал Джефферсон, все еще существовали значительные сомнения66.

Не мучили ли его эти сомнения? Если да, то как он и другие просвещенные американцы XVIII века преодолели это противоречие, столь очевидное для нас сегодня, – противоречие между утверждением, что «все люди созданы равными», и исключением из общества людей, которые были черными, коричневыми или, как выразился Джефферсон, «красными»? Простой ответ на первый вопрос заключается в том, что Джефферсон, как и многие другие, наверняка сомневался. И не только потому, что он был отцом детей смешанной расы, или потому, что в XVIII веке цветные люди изо