Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов - Дэррин Макмахон

Парижа. Но после того, как Людовик XVI был отправлен под косу в великом символическом акте уравнивания – его обезглавливания – королевский цвет вышел из моды. Белый цвет флага, поспешили предположить некоторые, олицетворял равенство в его чистоте, в то время как свобода и братство развевались под красным и синим цветами4.

Игральная карта, на которой равенство изображено в образе свободного темнокожего мужчины, 1790-е гг. На других картах из этой же серии равенство олицетворяют простые рабочие и горожане. Национальная библиотека Франции

Равенство в те времена, как, впрочем, и всегда, было многозначным. Сущность его также оспаривалась, не в последнюю очередь решительными противниками революции, которые фактически стремились запятнать кровью высшие идеалы революционеров. Преподнося революционные атаки на иерархические привилегии как угрозу социальному порядку, они с самого начала напрямую связывали претензии на равенство с насилием. Коса равенства, по их мнению, напоминала зловещую фигуру смерти, которая со времен Средневековья наводила ужас на воображение европейцев своим знаменитым клинком. Гильотина придала новый смысл старой христианской поговорке о том, что смерть – это великий уравнитель. По сравнению с ней прежние попытки уравнивания казались просто детской забавой. Последующее понимание равенства будет в значительной степени отмечено поворотом к насилию, а также распространенным выводом о том, что свобода и равенство с необходимостью противоположны. Как заметил Эдмунд Бёрк еще в 1791 году, «те, кто желает уравнять всех, никогда не добиваются равенства». Принуждение, по его мнению, было некой константой, а значит, неизбежным спутником эгалитарных движений, которые всего лишь стремились заменить старые иерархии новыми формами господства и власти5.

Образ косы доктора Гильотена производил еще более неизгладимое впечатление, чем другие революционные символы равенства. Он, так сказать, засел в головах. Образ гильотины точно отражает некое контрреволюционное представление о революционном равенстве – как чем-то воинственном, мстительном, стригущем всех под одну гребенку, – но все же его значение к этому не сводится. Ведь в ее сверкающей поверхности также отражается яростная решимость и целеустремленный идеализм самих революционеров, которые не гнушались проливать кровь, добиваясь своих целей, и знали, что переустройство мира не произойдет беспрепятственно – без противодействия со стороны господ старого времени.

У этого переустройства была не только деструктивная сторона, но и конструктивная. Исследователи должны следить за тем, чтобы одна из них не заслоняла другую, дабы блеск лезвия гильотины не ослепил нас. Ведь только рассматривая вместе возвышение и низвержение, мы можем в полной мере оценить то, что было, с точки зрения XVIII века, самым необычным и в то же время самым обыденным в представлениях о равенстве, которые формировались и реализовывались во Франции и ее бывшей колонии Сан-Доминго на фоне революционных потрясений, начавшихся в 1789 году. Только рассматривая их вместе, мы можем понять, как в общественном сознании равенство было отделено от свободы, его многовековой спутницы и подруги.

Когда в октябре 1789 года добрый доктор Гильотен взошел на трибуну Национального собрания Франции, чтобы предложить объемный пакет правовых и уголовных реформ, он сделал это с авторитетом просвещенного врача и ученого-экспериментатора, сотрудничавшего не с кем иным, как с Бенджамином Франклином и химиком Антуаном Лавуазье. Кроме того, он был известен как масон со стажем. Он был досточтимым мастером «Ложи братского согласия» в Париже, а также членом знаменитой «Ложи девяти сестер», где он произносил речь на посвящении Вольтера в 1778 году, в то время как брат Франклин поддерживал великого философа под руку. Будучи избранным представителем Третьего сословия, Гильотен горячо поддержал преобразование Генерального собрания в законодательный орган, которому было поручено написать новую конституцию для Франции в июне 1789 года. Он приветствовал штурм Бастилии в июле, отречение от феодальных и сеньориальных привилегий в ночь на 4 августа и принятие Декларации прав человека и гражданина несколькими неделями позже. В первой же статье последнего документа провозглашалось, что «люди рождаются и пребывают свободными и равными в правах», а в статье 6 четко говорилось, что «все граждане» равны в глазах закона и что все они «имеют равный доступ ко всякому общественному сану, месту и должности, сообразно своим способностям». Единственным основанием для различий между гражданами отныне были «добродетели и таланты» или потребности самого общества («общая польза»)6.

Три сословия (духовенство, аристократия и народ) уравниваются фигурой, держащей в руках плотницкий уровень и фасции – общий символ революции, означающий равенство и братство, 1789 г. Musée Carnavalet Paris

Все это вполне соответствовало идеям конкуренции, заслуг и гражданского равенства, распространившимся в XVIII веке в Америке и во всем Атлантическом мире. Вместе с дополнительными положениями об обеспечении защиты собственности (как «неприкосновенного и священного права») и свободы слова, убеждений и действий, свободы и равенства, тезисы, прописанные во французской Декларации, на самом деле были весьма схожи с теми, что были закреплены в документах Американской революции. Это сходство вряд ли случайно. Декларация прав человека и гражданина не только опиралась на общие постулаты эпохи Просвещения, но и ее составители активно консультировались с американскими советниками, включая Томаса Джефферсона, который в 1789 году присутствовал во Франции в качестве посла от США. Кроме того, французы перенимали опыт американцев, анализируя разнообразные конституции штатов и билли о правах, разработанные в Новом Свете. Несомненно, существовали важные различия – не в последнюю очередь это касалось масштабности и претензий на всеобщность французской Декларации, – было и достаточно сходств, чтобы наблюдатели по обе стороны Атлантики могли лицезреть свет Американской революции, ярко сияющий во Франции. Та же самая искра, которая «разожгла пламя» в Новом Свете, превратив «деспотизм в пепел», теперь, по словам пресвитерианского священника и философа-моралиста валлийского происхождения Ричарда Прайса, «согревала и освещала Францию»7.

Безусловно, тот же свет можно обнаружить в инициативе Гильотена, которая сияла разумом и гуманностью, характерными для XVIII века. Доктор не сам изобрел инструмент, названный его именем, – эта честь принадлежит французскому хирургу XVIII века Антуану Луи. К тому же, как ни иронично, Гильотен не был сторонником смертной казни. Но если уж человек должен быть приговорен к смерти, рассуждал он, то пусть она будет гуманной и равной для всех. При Старом режиме только аристократы обладали привилегией быстрой и безболезненной смерти за тяжкие преступления: палач отрубал головы осужденным одним ударом меча. Но в Новом режиме не будет никаких привилегий и частных законов. «Одинаковые преступления будут наказываться одинаково, вне зависимости от ранга или сословия виновного, – утверждал Гильотен, – во всех случаях, когда закон выносит смертный приговор, наказание будет одинаковым. Преступнику отрубят голову». Как отметил коллега Гильотена по Национальному собранию месье Гийом, поддерживая этот