Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов - Дэррин Макмахон

лишь небольшую уступку в этом направлении весной 1791 года, когда так называемая поправка Рёбелля от 15 мая 1791 года, названная в честь депутата Жан-Франсуа Рёбелля, предоставила полные политические права свободным цветным людям, оба родителя которых были рождены свободными. Число людей, которых затронула эта поправка, было ничтожно мало, и, конечно, она ничего не изменила в положении примерно 500 тысяч африканских рабов в Сан-Доминго. Но ее символического значения оказалось достаточно, чтобы спровоцировать в колониях бунт белых, который в сентябре 1791 года вынудил депутатов отменить поправку.

«Смертные равны. Разница не в рождении, а в добродетели», 1794 г.

Под равносторонним треугольником богиня Разума уравнивает белого и темнокожего человека, который держит копию «Прав человека и гражданина» и декрет от 15 мая 1791 г., а демоны аристократии, эгоизма и раздора обращаются в бегство. Национальная библиотека Франции

Однако к тому времени ситуация на местах кардинально изменилась. Массовое восстание рабов, вспыхнувшее в конце августа, в конечном счете привело к полной отмене рабства на Гаити. Gens de couleur получили полные политические права 28 марта 1792 года, и за этим последовала всеобщая эмансипация. Именно восстание сыграло здесь решающую роль, о чем свидетельствует тот факт, что в первые два года после революции, с 1789 по 1791 год, число рабов, ввезенных в колонии, только увеличилось. Даже самым прогрессивным «друзьям черных» во Франции отмена рабства в ближайшей перспективе казалась практически «немыслимой», как и полная свобода, равенство или братство для африканских подданных в империи. Успех порабощенных и цветных людей в завоевании свободы, несмотря на упорное сопротивление и мизерные шансы, свидетельствует об их мужестве, упорстве и уме. Но не стоит обманывать себя, думая, что гаитянская независимость была неким магическим следствием распространения идей Просвещения или духа 1789 года. В самом деле, независимость Гаити была достигнута вопреки им28.

Не стоит отрицать, что гаитянские активисты и «черные якобинцы» вдохновлялись идеалами Просвещения и использовали их, когда это соответствовало их целям, так же как не стоит отрицать, что французские революционеры сыграли решающую роль в последующей, пусть и кратковременной, отмене рабства. Блестящий, харизматичный Туссен-Лувертюр, который со временем превратился в пассионарного лидера Гаитянской революции, четко обозначил эту приверженность, обратившись 21 августа 1793 года к своим будущим последователям со знаменитым заявлением: «Братья и друзья, я Туссен-Лувертюр… Я намерен осуществить месть. Я хочу, чтобы в Сан-Доминго воцарились свобода и равенство. Я работаю над тем, чтобы это произошло». Однако в то время Лувертюр сражался на стороне испанцев как против роялистов и плантаторов-контрреволюционеров в Сан-Доминго, так и против представителей Французской республики, которые отчаянно пытались сохра–29 нить целостность империи.

Лувертюр перейдет на сторону французов только через год. Тем временем, под давлением обстоятельств и требований войны, французское правительство воплотило в жизнь общую прокламацию об освобождении, обнародованную на местах республиканским комиссаром в Сен-Домингю Леже-Фелисите Сонтанаксом в тот же день, когда свою декларацию выпустил Лувертюр. Сонтанакс был принципиальным аболиционистом и женился на темнокожей женщине. Но его прокламация была обусловлена прагматическими соображениями. В борьбе с плантаторами-контрреволюционерами, а также испанцами и англичанами, ему и его республиканским союзникам была необходима боевая мощь бывших рабов, чтобы спасти французские колонии в Карибском бассейне. В обмен на их поддержку и военную службу в так называемых «легионах равенства» бывшим рабам предоставлялось полноправное гражданство и защита их человеческих прав.

Несмотря на то что действия Сонтанакса были обусловлены непредвиденными обстоятельствами и военной необходимостью, они не стали от этого менее значимыми. Его прокламация была расширена в последующие месяцы, а 4 февраля 1794 года ратифицирована Национальным конвентом Франции, который в присутствии трех представителей Сан-Доминго – уроженца Сенегала и бывшего раба Жан-Батиста Белли, свободного темнокожего Жан-Батиста Милса и Луи-Пьера Дюфаи, который сам назвал себя белым «человеком из народа», – объявил, что «все люди, живущие в колониях, вне зависимости от цвета кожи, являются гражданами Франции и пользуются всеми правами, предусмотренными Конституцией». Этот указ не имел аналогов в истории, он привел к вдохновляющему, хотя и недолговечному, явлению интеграции, когда представители Франции праздновали гибель «аристократии кожи» и заявляли, что равенство для них «священно». За этим последовало большое празднование в соборе Нотр-Дам и в других частях страны. Белли, Миле и Дюфаи вместе служили в конвенте в качестве депутатов, и в течение следующих нескольких лет во Франции проводились эксперименты, не имевшие прецедентов нигде в Атлантическом мире. В число этих экспериментов входило: создание элитной школы-интерната в Париже, учреждение Национального колониального института, для интеграции в общество детей темнокожих, представителей смешанных рас и белых граждан колоний, а также продвижение таких выдающихся личностей, как Тома-Александр Дюма, сын французского дворянина и подневольной женщины из Сан-Доминго (и отец знаменитого романиста Александра), который в 1790-х годах станет генералом, командующим армией Альп и прославленным героем революции30.

Тем временем в Сан-Доминго Лувертюр после присоединения к Франции подтвердил свою военную состоятельность, постепенно укрепляя контроль над островом во имя Французской республики. В его армии темнокожие, белые и люди других цветов кожи сражались вместе, «как братья, рожденные от одной матери», – утверждал Лувертюр, настаивая на том, что именно это и «называется равенством». В то же время французский республиканский комиссар Виктор Юг был занят освобождением рабов в Гваделупе, а вскоре и во всем Карибском бассейне. Он использовал гильотину, специально привезенную из Франции, чтобы она служила косой равенства в Новом Свете, искореняя непокорных защитников Старого31.

Эти события были драматичными, и в последние годы они способствовали появлению большого количества исследований, посвященных опыту гаитян, а интерпретация этих исследований, в свою очередь, напрямую касается вопроса о равенстве. В ее рамках фигуры гаитянского восстания предстают как те, кто полностью реализовал потенциал всеобщих идеалов свободы и равенства для всех – идеалов, которые европейцы провозгласили, но так и не воплотили в жизнь. Заставив европейцев отказаться от социального исключения, сопровождавшего их собственные декларации прав, и тем самым действовать согласно их же утверждению о том, что все люди созданы равными, цветные и формально порабощенные люди тем самым радикализировали послание Французской революции, реализовав его скрытый потенциал и «внутреннюю логику»32.

Можно сказать много хорошего об этой сильной точке зрения, основанной на множестве тщательных и благонамеренных исследований, целью которых является восстановление достоинства, самостоятельности и универсальной значимости людей, чьи достижения слишком долго предавались забвению за пределами самого Гаити. Недавно в рамках не менее убедительной критики отмечалось, что такая интерпретация склонна сводить роль Гаити к реализации или завершению европейских универсалий, что отвлекает внимание от специфики и уникальности гаитянской ситуации, которая была связана не только с достижением автономии, но и с обеспечением прав человека33.

Эта интерпретация