Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов - Дэррин Макмахон

также чревата преувеличением масштабов извлеченных уроков, как внутри Гаити, так и за его пределами. После того как в 1802 году при Наполеоне Франция попыталась вернуть рабство в колониях, обманула и захватила в плен Лувертюра, который умер во французской тюрьме в 1803 году, гаитяне в конце концов добились своей полной независимости, пусть и заплатив кровавую цену в виде огромного числа жертв. Но, как видно из Декларации независимости Гаити от 1 января 1804 года, гаитяне были не в настроении и дальше довольствоваться «жалким красноречием» «официальных прокламаций» французов, которыми они были обмануты и «побеждены» неоднократно с самого начала своей революции. Как и декрет об эмансипации 1794 года, Декларация прав человека и гражданина в ретроспективе выглядела скорее обманом, который нужно отбросить, чем набором устремлении, которые нужно воплотить в жизнь34.

В Конституции Гаити, принятой в 1805 году, действительно говорилось о равном положении человечества «перед лицом Высшего Существа» и о равенстве всех гаитян «в глазах закона». В этих и других статьях явно прослеживается влияние примеров Франции и Америки, хотя использование гаитянскими революционерами креольских фраз (например, «Te mounse mown»: «Каждый человек – это человек») намекает на африканские корни в их представлении об общей человечности. Что не вызывает сомнений, так это тот факт, что революционеры окончательно ликвидировали рабство на гаитянской земле и объявили вне закона юридические различия между темнокожими и gens de coulewr, несмотря на сохраняющуюся между ними напряженность35.

Тем не менее, если не считать свержения господства белых, совсем не очевидно, что «равенство» было главной целью Гаитянской революции. Оно уж точно и не стало ее результатом. За свои жертвы на поле боя гаитянские женщины как комбатанты, возможно, и заслужили сомнительную честь быть казненными французами наравне с мужчинами. Но они завоевали гражданское или политическое равенство в постреволюционном государстве не в большей степени, чем французские женщины, отправленные на гильотину. Вопреки идеалам независимости для мелких земледельцев и фермеров, гаитянские землевладельцы после обретения независимости вновь ввели принудительную плантационную экономику, чтобы сохранить поток производства сахара, увековечив неравенство между богатыми и бедными, которое сохраняется и по сей день. Наконец, как всем известно, соблазн авторитаризма, уже проявившийся в консолидации власти при Лувертюре, стал пугающе очевидным после освобождения страны, когда «лувертюровское государство» расцвело в условиях гражданской войны и военной диктатуры. Революция, выросшая из восстания рабов, как отмечает один из ведущих исследователей, возможно, несколько преувеличивая, была «авторитарной от начала до конца», а политика основателей Гаити, будь то Лувертюр, Жан-Жак Дессалин или Анри Кристоф, – «непростительно диктаторской»36.

Гаитянская революция была выражением многих идей, но не выражением демократии. Революция, несомненно, доказала темнокожим мужчинам и женщинам, что они могут противостоять господству белых, но равенство не стало ее наследием. Наполеону не удалось вернуть рабство в Сан-Доминго, однако он успешно сделал это в Гваделупе. На Мартинике оно так и не исчезло благодаря усилиям оккупационных британских войск. Во Французской Гвиане орудующий гильотиной Виктор Юг, некогда бывший инициатором манумиссии, получил задание вернуть рабов на их «законное» место в поле37.

Что касается самой «немыслимой» революции на Гаити, то европейцы и североамериканцы быстро сделали все возможное, чтобы забыть о ней. За пределами Карибов, за важным исключением подпольных сетей цветных людей в Латинской Америке и Соединенных Штатах, которые работали над сохранением памяти о Гаитянской революции, итоговым наследием этого великого события в истории прав человека стала демонстрация силы стирания и замалчивания. Сокрытая и забытая, Гаитянская революция, к сожалению, почти ничего не сделала для того, чтобы отменить комфортную для европейцев и американцев практику социального исключения. В истории равенства на Западе она до совсем недавнего времени воспринималась как незначительное событие38.

Я настаиваю на том, что революция была связана с исключением из общества – имея в виду, что характерное для Французской революции понимание равенства, как и для Американской революции, было сформировано и ограничено исключениями – отчасти потому, что мощная традиция комментирования долгое время подчеркивала обратное, представляя наступление равенства во Франции как начало процесса, которому суждено расшириться и распространиться по всему миру. Эта традиция восходит к самой Французской революции, когда ее идеи впервые были красноречиво артикулированы Кондорсе, который, скрываясь в период Террора, предвидел будущий прогресс человеческого духа. «Наши надежды на улучшение состояния человеческого рода в будущем, – объявил он, – могут быть сведены к трем важным положениям: уничтожение неравенства между нациями, прогресс равенства между различными классами того же народа, наконец, действительное совершенствование человека». Кондорсе включил в свое видение будущего и женщин, настаивая на том, что, как и неравенство рождения, неравенство богатства, образования и случайностей жизни должно «беспрестанно ослабляться». «Легко доказать, – добавил он, комментируя, в частности, материальные условия, – что богатства, естественно, стремятся к равенству и их чрезмерная непропорциональность или не может существовать, или должна быстро прекратиться, если гражданские законы не создают искусственных средств, упрочивающих и накопляющих их». Эти прогнозы получили дополнительный вес благодаря влиятельным интерпретаторам XIX века – либералам, социалистам и республиканцам, которые также рассматривали Французскую революцию лишь как раннюю итерацию расширения равенства людей, которое в конечном счете охватит весь мир. «Постепенное установление равенства условий, – провозгласил Токвиль, опираясь на французский и американский примеры, – есть предначертанная свыше неизбежность. Этот процесс… носит всемирный, долговременный характер»37.

Влиятельные исследователи Французской революции в наше время развили эти точки зрения, трактуя ход революции как движимый «безграничным желанием равенства», которое претерпело развитие от требований о юридическом равенстве к равенству политическому и выравниванию материальных условий. Таким образом, эти исследователи предвосхищали борьбу XIX и XX веков. В рамках этой концепции равенство представлялось «плодородной» силой, дающей ростки и обладающей своей энергией и направлением, однако некоторые описывали его с помощью метафоры спуска под воздействием гравитации, когда права струятся сверху вниз, подобно воде, стекающей по «каскаду» и охватывающей все более широкие сегменты населения. Наконец, как мы только что видели, ряд влиятельных авторов отводят гаитянским фигурам центральное место в таких теориях, утверждая, что именно они извлекли из равенства «уже заложенный в нем потенциал». Метафоры различаются, но нарративы сходятся вокруг того, что политический теоретик Энн Филлипс называет «историей внутренней логики», в которой равенство мыслится как самодействующий принцип, вырабатывающий себя самостоятельно с течением времени40.

Во всех этих описаниях равенство представлено в поразительно идеалистических и телеологических терминах, как будто оно постепенно, но неумолимо распространяется по земному шару в соответствии с некой мощной необходимостью, преодолевая барьеры один за другим. Другие авторы, например влиятельный экономист Тома Пикетти, представляют распространение равенства не как логическую необходимость, а скорее как эмпирический факт, «тенденцию», «долгосрочное движение», неуклонный «марш». Проходя