Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов - Дэррин Макмахон

направленными на избавление Франции от всех ссылок на старый стратифицированный мир: будь то короли и аристократы или духовенство. В ходе этого процесса революционеры изменили названия десятков тысяч улиц, городов и площадей по всей Франции, и центральное место в этом ребрендинге заняло понятие равенства. Например, маленькая коммуна Паньи-ле-Шато на востоке Франции стала Шато Эгалите, а сам Ле-Шато, небольшой городок на острове Олерон, был переименован в Сите-де-л’Эгалите, или просто Эгалите. Монтришар в долине Луары стал называться Монтегалите. Неудачно названный Порт-Луи в Бретани стал носить имя Порт-д’Эгалите. Сен-Кантен был переименован в Эгалите-сюр-Сом. Авен-ле-Конт на севере стал Авен-л’Эгалите, а Сен-Леже-су-Маржери – Эгалите-Бонн-Нувель, провозглашая благую весть нового Евангелия61.

Подобные изменения коснулись даже названий невольничьих кораблей, один из которых был окрещен «Л’Эгалите» и отправлен в Африку из Нанта в 1792 году, а в 1797 году был захвачен британцами у Голд-Коста62.

Тем временем во Франции бесчисленные проспекты, каналы, улицы и площади также были переименованы сообразно требованиям времени. Показательной была судьба улицы Конде в шестом округе Парижа. Названная в честь великого дома принцев Конде, в 1792 году она стала улицей Л’Эгалите, которых во Франции, как и в далеком Сан-Доминго, было немало. В следующем году Королевская площадь в Лионе была переименована в площадь Л’Эгалите, а стоявшая там конная статуя Людовика XIV была разрушена и на ее месте установлена гильотина. Параллельно с этим в Париже Филипп, герцог Орлеанский, сменил название своего дворца, родового дома Людовика XIY с Пале-Рояль на Пале-Эгалите – что является интересным оксюмороном. Затем он стал называть себя Филиппом Эгалите. Как представитель Национального конвента Филипп голосовал в пользу казни своего кузена Людовика XVI, но его радикальная позиция так и не затмила того факта, что он был принцем крови и наследником престола, а также одним из самых богатых людей Франции. Его внук Луи-Филипп стал королем Франции в 1830 году, но его самого отправили на гильотину 6 ноября 1793 года. Однако те, кто появился на свет и получил свидетельство о рождении в том же году, избежали косы; сталь использовалась только для того, чтобы перерезать их пуповины. К примеру, маленькая Викторина Конституция Либерте Эгалите, родившаяся 10 июля 1793 года; или Огюст Эгалите из Аббевиля; или Анжелика Эгалите из Шатору. Как и Николя Эгалите – брошенный ребенок, которого окрестили его патриотичные, хотя и лишенные воображения опекуны, нашедшие его на улице Л’Эгалите в Авранше, – они всю жизнь носили на себе метку революционного равенства63.

Перекраивание и переименование пространства, времени, людей и мест во Франции, как и попытки очистить язык от иерархических наслоений или снести колокольни за их вертикальную наглость, были эффектными жестами, направленными отчасти непосредственно на зрелищность. Цель их состояла в том, чтобы воздействовать на все виды революционного опыта, сформировав визуальные образы, звуки, чувства и даже вкусы возрожденного народа, который должен был научиться вместе преломлять хлеб равенства. Подобно бесчисленным бюстам и гравюрам богини Равенства или строкам революционных учебников и песен, призванных донести до школьников знание об их равных правах, многочисленные элементы революции хлынули в дома и на общественные площади по всей Франции, популяризируя и сакрализуя равенство в этом процессе. «Священное равенство, вечный символ творения, первый закон природы и первый закон Республики», – звучало в кульминации одного из великих праздников революции, состоявшегося 10 августа 1793 года в честь годовщины падения монархии. «Святое равенство», «священное равенство» – эти слова навсегда остались на устах его сторонников, что свидетельствовало о его обновленном и вновь обретенном сакральном статусе. Не исключено, что равенство никогда не теряло этого статуса. Возможно, именно в этом заключается одна из величайших заслуг революции – освящение равенства как цели и идеала, синонима справедливости и добродетели64.

Но освящать – значит отделять от профанного, а отстаивать равенство со священным энтузиазмом – значит стигматизировать необращенных, тех, кто отвергает его священные нормы. Современники, прежде всего противники революции, заметили, что кульминационный момент революционного прозелитизма в пользу равенства совпал с яростными взмахами косы. Многие верили, что между ними имеется какая-то связь, и, хотя причины Террора, безусловно, многочисленны и сложны – начиная с угрозы вооруженной контрреволюции и нарастания социального недовольства и заканчивая страхом перед тайными заговорами, – эта вера, безусловно, не была полностью ошибочной. Один из способов создания добродетельного народа, готового к равенству, – это образование и реформы; но есть и другой – очищение от скверны, искоренение гнили и разложения. Уравнивающий механизм гильотины был приспособлен именно для этого, он нацеливался на тех, кто отвергал объятия равенства, отделяя хороших от плохих. Братство или смерть! Равенство или смерть! Братоубийство для тех, кто отказался от любящих братских объятий! Гильотина отсекала порочных и упрямых, всех тех, кто упорно цеплялся за ценности прежнего режима и замышлял их вернуть.

Равенство, братство или смерть!

С фронтисписа контрреволюционной книги Dictionnaire des Jacobins vivans (Гамбург, 1799 г). Обратите внимание на лезвия гильотины, свисающие со скрещенных костей

Таких людей называли «аристократами». Но к тому моменту это слово уже давно утратило свой конкретный социологический смысл. Сийес с самого начала заявлял, что аристократы – это «злокачественная опухоль» на теле нации, и в ходе революции «аристократом» стал каждый, кого подозревали в заговоре против нового режима. Аристократия была просто «оборотной стороной равенства». Это означало, что большинство «аристократических» жертв гильотины были не лордами и леди, не дворянами и не священниками, а простыми людьми, оказавшимися втянутыми в конфликт и обвиненными в препятствовании революционным целям. Те, кого уравнивали, в среднем не были выше остальных. Их просто подозревали в том, что они строят коварные планы по возвышению над остальными65.

С одной стороны, как отмечал Платон, «равенство создает дружбу», формируя аффективные узы, которые связывают группы равных, но с другой, как утверждал Аристотель, из-за страсти к равенству зачастую поднимаются возмущения. Эти два наблюдения дополняют друг друга, а в случае с Французской революцией они сработали вместе, что прекрасно иллюстрирует общее правило, подтвержденное современными психологами: чем «сильнее социальная угроза», реальная или воображаемая, «тем сильнее социальная связь». Ссылаясь на реальных и мнимых врагов революции, ее лидеры стремились сплотить равных и друзей66.

По крайней мере в краткосрочной перспективе эта стратегия была чрезвычайно эффективной и сплотила страну для победы над врагами как внутри нее, так и за рубежом. Однако человеческие жертвы были огромны, а размах насилия впечатляющим, и, как следствие, революционное равенство было запятнано кровью. Целью Террора было устрашение, и в этом он преуспел, подняв волны страха, а затем ужаса и отвращения по всей Франции и по всему миру.

В глазах многих образ