Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов - Дэррин Макмахон

равенства сиял на лезвии гильотины. Ее стальной отблеск вновь привлек внимание к предостережениям тех, кто, подобно Монтескье, обращаясь к примеру древних, предостерегал от уравнивания и того, что он называл «духом крайнего равенства». Это также послужило толчком к новому изучению соотношения между свободой и равенством. Хотя республиканцы по обе стороны Атлантики долгое время утверждали, что эти два понятия не только совместимы, но и прочно сопряжены, после Террора и последовавшего за ним «Атлантического термидора»[23] свобода и равенство были разделены и противопоставлены друг другу. В погоне за равенством люди, казалось, растоптали свободу. Бывшие сторонники Робеспьера стали говорить об этом вскоре после того, как свергли его. Как объяснял в 1795 году один из них, термидорианец Франсуа Буасси д’Англа, отстаивая свое предложение о новой конституции для Франции, «иллюзорные принципы абсолютной демократии и безграничного равенства, несомненно, являются самыми опасными препятствиями на пути к истинной свободе». Они привели к «тирании» во Франции. Классические либералы и консерваторы повторяли эту мысль на протяжении всего следующего столетия. Она станет важнейшей темой трудов Алексиса де Токвиля, для которого приход демократии и равенства условий грозил новым типом угнетения, настолько мощного, что «старые слова “деспотизм” и “тирания” не подходят» для его описания. Социалисты и марксисты возражали, что в действительности равенство подрывает стремление к индивидуальной свободе, ведь оно ведет к угнетению большинства меньшинством. В любом случае свобода и равенство, так долго считавшиеся неразрывно связанными, оказались разъединены. Если Руссо, говоря о равенстве, утверждал, что свобода не может существовать без него, то после революции казалось, что они могли существовать только порознь67.

«Свобода и равенство, объединенные природой».

Гравюра Луи Шарля Рутта (Париж: Potrelle, 1795 или 1796 г.).

Хотя Французская революция стремилась объединить свободу и равенство, впоследствии многие пришли к выводу, что опыт революции выявил естественное противоречие между этими двумя понятиями.

Национальная библиотека Франции

Впрочем, равенство, рассмотренное через призму Террора, искажалось. Рвение революционеров к равенству больше походило на приступ безумия, вызванный страстью, на исступленную иллюзию. «Абсолютное равенство – это химера», – утверждал Буасси дАнгла. Ссылка на это смертоносное, пусть и мифическое, чудовище из греческих преданий – отчасти огнедышащего льва, отчасти змея, отчасти козла – неоднократно использовалась в последующие годы. Когда исследователи оглядывались на XVIII век, пытаясь разглядеть признаки и предвестия грядущей катастрофы, они находили эту химеру, таящуюся в самых неожиданных местах68.

«Химера равенства – самое опасное из всех убеждений в цивилизованном обществе», – отмечал Дени Дидро в работе, которую иногда называют учебником по революции, – «История двух Индий», написанную им в соавторстве с аббатом Гийомом-Томасом Рейналем. «Проповедовать эту систему – не значит напоминать о правах, это значит подталкивать народ к убийствам и грабежам; это значит снимать цепи с домашних животных и превращать их в диких зверей». Аналогичным образом Вольтер в 1772 году объяснял, что «так называемое равенство людей, моду на которое ввели некоторые софисты, является пагубной химерой». Руссо в «Общественном договоре» предостерег своих читателей о том, что его оппоненты спишут в разряд «химер, плодов мудрствования» такое равенство, благодаря которому «ни один гражданин не [будет] обладать столь значительным достатком, чтобы иметь возможность купить другого, и ни один [не будет] настолько бедным, чтобы быть вынужденным себя продавать». Так и случилось. Даже сам Робеспьер использовал этот термин, описывая равенство собственности в 1793 году, прибегнув к образу именно этого мифического чудовища. После его смерти «эта химера абсолютного равенства» стала клише, которое широко и вольно применяли не только контрреволюционеры во Франции, но и все те, кто в Европе и Новом Свете стремился дистанцироваться от эксцессов революции69.

Среди них был и Наполеон. Он мог во всеуслышание говорить о «карьерах, открытых для талантов» и на своих плебисцитах разрешать народу голосовать. Он мог высечь на зданиях Франции слово «равенство» наряду со словами «свобода» и «братство», а также сохранять триколор. Но весь его режим был отрицанием радикальных попыток расширения равенства условий. Он вспомнил о старой аристократии – хоть и не восстановив ее привилегий – и создал наряду с ней новую. Он вернул рабство в империю и снова сделал женщин собственностью мужчин. Наконец, он провозгласил себя императором, подобным Цезарю. Наполеон и его пропагандисты ясно дали понять, что, сойдя с безопасной почвы равенства достоинств и юридического равенства мужчин, революционеры создали чудовище, состоящее из противоречий, иллюзий и лжи.

Как это ни иронично, некоторые из наиболее радикальных наследников революции в XIX веке – социалисты, коммунисты и марксисты – были с этим согласны. По их мнению, равенство Французской революции, как и Соединенных Штатов, было лишь хитрым трюком и должно быть изобличено. Вскрывая этот обман, одни стремились сделать равенство более реальным. Другие же, в том числе Маркс и Энгельс, трудились над тем, чтобы разоблачить само равенство как опасный миф, не более осуществимый, чем «грубое уравнивание» утопических фантазий. Равенство, утверждали они, есть иллюзия, которая должна уступить место классовой борьбе и конкретным реалиям грядущей окончательной революции.

Часть III

8. Иллюзия

От каждого по способностям, каждому по потребностям

«Равенство… является химерой лишь в глазах людей, развращенных страстью к богатству и власти», – заметил Филиппо Буонарроти в примечании к истории. Это была сноска к его истории – впервые опубликованной на французском языке в 1828 году работе «Заговор во имя равенства, именуемый заговором Бабёфа» (Histoire de la Conspiration pour l’Égalité dite de Babeuf[24]) – и его товарищей по «равенству». Буонарроти, тосканский дворянин по происхождению и «профессиональный революционер» по роду деятельности, сам на равных участвовал в этом заговоре – обреченной на провал попытке возродить правление якобинцев в Париже в 1796 году и перераспределить землю в рамках масштабного аграрного закона, благодаря которому Франсуа-Ноэль Бабёф и получил свое легендарное прозвище Гракх. Заговор был раскрыт еще до того, как его начали осуществлять, и закончился провалом: Бабёф был отправлен на гильотину, а Буонарроти заключен в тюрьму. Современники сочли заговор ретроградным шагом, тщетной попыткой вернуть страшную политику Робеспьера и санкюлотов, которую многие хотели стереть из памяти. Но теперь, более 30 лет спустя, Буонарроти преуспел как историк там, где потерпел неудачу как заговорщик, фактически переосмыслив забытый эпизод как предзнаменование и новое начало. Как историк, он выступил в роли пророка прошлого и глашатая нового рассвета. Тем самым он напомнил людям о равенстве земли мифических зверей. Равенство, как утверждал Буонарроти, – не химера и не иллюзия. Оно реально, а реальное равенство – это то, чего