Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов - Дэррин Макмахон

Буонарроти настойчиво доносит эту насущную мысль до читателя на протяжении всего текста. Но наиболее отчетливо она выражена в ключевом «оправдательном» документе, включенном в эту историю, чтобы подчеркнуть прозорливость целей и намерений заговорщиков. Речь идет о «Манифесте равных», который впервые был опубликован в книге Буонарроти анонимно, хотя, скорее всего, был написан атеистом, революционером и ранним социалистом Сильвеном Марешалем в 1796 году. Его посыл был весьма прямолинеен. Жители Франции, как и все люди в целом, равны по своей природе, хотя на протяжении веков они были вынуждены жить как рабы, лишенные того, что философы, священники и правители обещали им снова и снова:

Всегда и повсюду людей убаюкивали красивыми словами; никогда и нигде слово [равенство] не претворялось в дело. С незапамятных времен нам лицемерно повторяют, что люди равны; с незапамятных времен над человеческим родом дерзостно тяготеет самое унизительное, самое чудовищное неравенство… равенство являлось не чем иным, как красивой и бесплодной фикцией закона. Сейчас, когда его требуют более настойчиво, нам отвечают: «Замолчите, несчастные! Фактическое равенство лишь химера; довольствуйтесь условным равенством: все вы равны перед законом. Каналья, чего тебе еще надо?»

Как и их предшественники в классической античности, христианстве и республиканских Соединенных Штатах, французские революционеры на словах утверждали, что все созданы равными, отказываясь при этом от действительного равенства. Но если революционное равенство, таким образом, было разоблачено как «химера», то действительное равенство не имело с ним ничего общего. Французские революционеры, при всех своих недостатках, помогли всем это понять, а заговор Бабёфа наглядно это показал. «Мы хотим действительного равенства или смерти», – провозглашалось в манифесте. «Вот чего нам надо. И мы будем его иметь, это действительное равенство, чего бы оно нам ни стойло». Действительное равенство должно быть не просто словом или призывом к абстрактным правам, но чем-то осязаемым, что можно увидеть, разделить и потрогать. «Мы хотим иметь его среди нас, под нашей кровлей». Равные люди должны иметь равные вещи, у них должна быть «общественная собственность» и «общность имуществ», которые будут распределены в грядущей «Республике равных». Французская революция была лишь предвестником другой, «более великой, более торжественной революции, которая будет последней»2.

Таким образом, история Буонарроти была в равной степени связана как с прошлым, так и с будущим. Переведенная на множество языков стран Европы, переживавшей первые социальные изменения, обусловленные индустриализацией, и все еще находившейся в тисках консервативной реакции на Французскую революцию, она задела за живое. Фридрих Энгельс и Карл Маркс, в числе прочих, позже провозгласят этот текст основополагающим, восхваляя Буонарроти за то, что он «вновь ввел» «коммунистическую идею» во Франции. Хотя их похвалы были в значительной степени направлены на самих себя и в конечном счете пренебрежительны по отношению к типу раннего социализма, который они считали уравнивающим, ненаучным и грубым, они, тем не менее, отметили прорывное значение работы, пусть даже и обойдя стороной центральное напряжение, лежащее в ее основе. Это напряжение – между действительным равенством будущего и иллюзорным равенством настоящего и прошлого – проявится и в их собственных работах, где прочитывается двоякий посыл, вполне похожий на посыл их буржуазных и либеральных оппонентов – тех самых, которых они столь активно осуждали. Равенство является мнимым, считали они, обманчивым и манящим своими ложными обещаниями. Многие социалисты продолжали видеть его на горизонте, однако Маркс и Энгельс предупреждали: то, что они видят, – иллюзия3.

Возникает соблазн рассматривать рассуждения Буонарроти о равенстве, особенно социальном и материальном, как естественное развитие, часть каскада, который вылился из первых тезисов о правах Французской революции и охватил гражданскую, политическую и в конечном счете экономическую сферы. В некоторых отношениях такой взгляд, безусловно, соответствует действительности. Буонарроти преподносил свои рассуждения именно так, в чем он был похож на Бабёфа, чей крайний якобинизм был явным продолжением самых радикальных призывов к социальному равенству – произнесенных, но так и не реализованных в полной мере в период между 1792 и 1794 годами. Многие другие самопровозглашенные «социалисты» подтвердят наличие этой связи в последующие годы. Например, французский радикал Пьер Леру, который одним из первых ввел в обиход слово «социализм» в начале 1830-х годов, в своей книге «О равенстве» (De Fegalite), вышедшей в 1838 году, указал именно на эти связи. «Мы стоим между двумя мирами, – гласил эпиграф, – между миром неравенства, который заканчивается, и миром равенства, который начинается». Приняв догму равенства, завещанную Руссо, Французская революция открыла священное будущее. Теперь задача состояла в том, чтобы его приблизить4.

На подобные связи будут указывать на протяжении всего XIX века, и еще более настойчиво – после Октябрьской революции 1917 года, когда наблюдатели соотнесли Французскую революцию с русской, а тезисы о равенстве прочно вписали в социалистическую традицию, которая якобы объединяла обе революции. С этой точки зрения социализм был лишь естественным продолжением эгалитарного импульса, который с самого начала направлял Французскую революцию. Как резюмировал эту логику один историк, «социализм берет начало в моральной идее – равенстве – и достигает кульминации в практической программе, цель которой – покончить с частной собственностью и рынком»5.

Нельзя отрицать, что равенство действительно стало играть центральную, хотя и неоднозначную роль в социалистической мысли и что многие из его первых приверженцев, включая Буонарроти, считали себя продолжателями дела Французской революции. Однако такая преемственность может быть обманчивой. Пожалуй, в последнее время «большинство согласилось с тем, что равенство должно рассматриваться как ключевая социалистическая ценность, возможно, даже определяющая социалистическая ценность», но так было не всегда. Действительно, центральную роль равенства в современной социалистической мысли непросто разглядеть из-за той двусмысленности, с которой оно было сопряжено у последователей марксизма с самого начала и на протяжении долгого времени. Проще говоря, как утверждает один из ведущих критиков, «социализм не возник из заботы о равенстве»; во многих отношениях он повлек за собой отказ от этого равенства. Даже те ранние социалисты, которые все же приняли «догму» равенства, завещанную такими мятежниками, как Буонарроти и Бабёф, сделали это, преобразовав ее в процессе в нечто такое, что старые атеисты не смогли бы сразу узнать. Социализм в их трактовке стал своего рода религией или заменителем религии, в котором старые христианские убеждения о равенстве и братстве заняли новое магическое место6.

Сначала рассмотрим тему равенства в трудах Анри де Сен-Симона (1760–1825), которого многие считают одним из самых важных ранних пророков социализма. Сен-Симон родился в аристократической семье при Старом режиме и в молодости сражался вместе с Лафайетом в Американской войне за независимость. Будучи сначала страстным сторонником Французской революции, Сен-Симон со временем стал скептически относиться к ее